Иван, хоть и комсомолец, старикам, ходившим в священную рощу-луд и рассказавшим ему эту историю, верил. Что-то они такое понимали, чего в «Комсомольской правде» не вычитаешь. Тут, в городе, таких стариков, пожалуй, уже нет. Зато есть прекрасные места, чтобы назначать девушкам свидания: под большими часами на Главпочтамте, например, или под часами на трамвайной остановке, что на улице Труда. Наручных у Ивана пока что не было, наручные – это значит, что ты уже работаешь и получаешь хорошую зарплату.

Если бы не война!..

Ведь в Ижевске было все то, что составляет роскошь для образованного человека: свой удмуртский театр, своя филармония, свое радио. Иван даже хотел поступить в Удмуртский педагогический: вернешься в Мултан учителем, сразу станешь уважаемым человеком. А попал в большой город только потому, что война…

Иван – человек деревенский – не боялся долгого рабочего дня. А студенты и преподаватели, попав на ижевские заводы, выдерживали с трудом: подъем в пять утра, с шести до восьми вечера работа, обеденный перерыв час. После такой работы по свиданиям не побегаешь да и книжку в руки не возьмешь.

– А вот ребята из Тульского механического чуть ли не все ушли на фронт, – тихо сказал очкарик Митя. Он брел, спотыкаясь и держась за край телеги.

– Ты почем знаешь? – спросила Леночка.

– Костя рассказывал. Несколько туляков позавчера приехали. Их к нам присоединят.

– Вам еще хорошо, – сказал старик-возчик. – Вы вот в тепле будете, каждый день покормлены. А моя дочка поедет железную дорогу строить, от Ижевска до Балезина. Где ж это видано – зимой дорогу строить? У нас тут такие вьюги…

– Так для фронта же дорога! – сердито ответил Саша. – Она соединит Пермскую магистраль с Казанской. Технику будет проще на фронт возить!

– На фронт… – Митя вздохнул.

– На фронт, – повторила Леночка. – Ребята, мы же комсомольцы! А в тылу сидим! Подумаешь, диплом! Война кончится – доучимся!

Иван промолчал. Он понимал так: студенты должны работать и учиться, они нужны стране образованные, а он парень простой, может только работать – так для чего ему сидеть в Ижевске? Хозяйка домишки, где его поселили с двумя такими же деревенскими, получила похоронку на сына, ревет не переставая и на квартирантов нехорошо смотрит: ишь, вы-то живы, в тылу отсиживаетесь потому что!

Когда доехали до студенческого общежития, двое деревенских, живших вместе с Иваном, пошли прочь, прихватив со дна телеги полдюжины картошин. Студенты потащили наверх мешок картошки, девушки пошли следом, возчик повез прочие мешки куда-то в сторону площади Пастухова, бывшей Михайловской.

А вот Леночка осталась с Иваном.

– Ты ведь тоже на фронт хочешь, правда? – спросила она.

– Надо, – ответил он.

– Узнай, где тут военкомат, пойдем вместе. Я ведь ворошиловский стрелок, два раза с парашютом прыгала! Меня должны взять! Ну, если санитаркой – тоже ничего. А ты?

– Не было у нас парашютов. А стрелять умею, ходил с батей на охоту.

– Ну вот! Только Митьке не говори: за нами увяжется. Понял? Ему нельзя, у него сердце слабое. Ему и тяжелое поднимать нельзя. Видел, он только половину корзинки с картошкой носил?

– Нельзя. Я же тут по комсомольской путевке. Должен там работать, куда пошлют.

– Эх ты… Струсил, да?

– Не струсил. А просто непорядок.

– Да ну тебя. А я-то думала…

Девушка ушла. Иван остался стоять в тяжких раздумьях. Он еще не знал, где военкомат. Узнать несложно. Но было малость не по себе.

Он не умел ходить по городу – еще не научился. Однако пошел из улицы в улицу, отлично понимая, что рискует заблудиться. Зачем – сам не знал. Конечно, на ходу лучше думается.

Ижевск притих. Все способные трудиться были на заводах, заводы работали в три смены. Город спешил дать фронту побольше авиапушек, пулеметов – «березинских» и «максимов», противотанковых ружей – «дегтяревских» и «симоновских», пистолетов.

На пустых улицах не гуляла молодежь, молчали репродукторы на столбах, даже собаки не лаяли. Прогулка кончилась тем, что Иван нарвался на патруль и долго объяснял, что он не какой-нибудь немецкий шпион или, еще того хуже, предатель Родины. К домишку, где он жил с товарищами, Иван попал только в третьем часу ночи.

При мысли, что придется пробираться наощупь, будить ребят, будить хозяйку, ему стало не по себе. Он сел во дворе на лавочку. Лавочка и вбитый в землю стол стояли под двумя березами. Березы уже понемногу теряли золотую листву.

– Ну, что, – сам себе сказал Иван. – Надо, выходит, идти… Вон Мишка Кузнецов пошел же добровольцем… И Ванька Кузнецов тоже… Хорошо бы там, на фронте, отыскать Мишку…

Мысль об односельчанах развлекла его, он улыбнулся. Шорох березовых ветвей, свисающих длинными прядями, был почти неслышным. И вдруг порыв ветра взметнул эти пряди, с них сорвалась и полетела листва – на запад, вдогонку удмуртским парням.

Но один листок спланировал, вопреки ветру, вниз и прилип к пыльному ватнику Ивана.

Священная роща-луд была жива. И живы были люди, приходившие почтить вниманием Инмара-сосну, Куазя-ель, Кылдысина-березу.

Иван Андреевич Самсонов уже плохо двигался сам, приводили его внук и внучка. Вернее, привозили, насколько это было возможно.

Вернувшись с войны целым и невредимым, он выучился в педагогическом институте, полвека преподавал у себя в селе историю с географией, случалось – и математику в младших классах. Очень не хотел выходить на пенсию, но стал слаб ногами.

В роще он подходил к старой березе и клал руку на почерневший ствол. Была у него с той березой тайная связь, которую он не мог бы объяснить словами.

Когда пуля ударила его в левое плечо, почти что в сердце, он упал. Взвод пробежал мимо, спеша в атаку, Иван Андреевич сделал несколько глубоких вдохов, пошевелился и понял, что, кажется, уцелел. Подхватив с земли свою «мосинку», он побежал за товарищами. Вечером, у костра, он наконец ощупал плечо и удивился тому, что боли от удара нет, и снял гимнастерку.

Там, куда угодила пуля, было темное, чуть отдающее зеленью пятно в виде березового листка – с черенком и зазубринками.

Это пятно осталось на всю жизнь.

Медовые августовские травы налиты тяжелым соком. Вдохнуть терпкую сладость, зарыться в нее лицом, потом перевернуться на спину, вглядеться в бесконечную синь неба. Но вместо этого приходится рыть окоп.

– Что же ты вздумала воевать в такую летнюю красотищу, Родина? – с сожалением сказал Володя Леонидов, закусил сочную травинку и вонзил саперную лопатку в жирную землю.

Со всех сторон послышался смех.

– Мы всегда в августе на дачу выезжали, – продолжил Володя. – Бывает, валяешься в гамаке с книжкой, две строчки прочтешь и засыпаешь, а с веранды такой запах доносится! Такой аромат! Мама варенье варит, густое, вкусное, а за забором смех: соседские девчонки на реку бегут купаться.

– А почему ты за девчонками на речку не бежал? – Жора Саркисян озорно блеснул черными глазами, продолжая энергично копать.

– Да малой он еще, – рассмеялся Егорыч – самый старший из бойцов, за что его уважительно прозвали Батькой. – У него еще женилка не выросла, оттого в башке книжки да варенье. Одно слово – студент.

Володя смущенно кашлянул и порозовел.

– Ты гляди, как краской залился, ну, точно девка! – Егорыч воткнул саперную лопатку в край окопа, вытащил из кармана кисет, ловко свернул самокрутку, вкусно закурил, выпустив густой дым.

– Батька, можно у тебя махрой разжиться? Свою всю высмолил, етить твою недолгу! – Федька устало прислонился к стене окопа.

– А то как же! – разрешил Егорыч. – Мужики, налетай на курево!

– У меня тоже есть, – Володя открыл вещмешок. – Возьмите, мне выдали пайку, а я некурящий.

– Спасибо, друг! – обрадовался Жора. – А как насчет того, чтобы немножко перекусить? У нас говорят: голодный воин – плохой воин.

– Лейтенант сказал рыть и укреплять окоп, потому что завтра он для нас станет или могилой, или этой… как ее… – Федька закатил глаза, словно на небесах было написано трудное для деревенского парня слово.