Знал, что все будет плохо.

На подоконнике четвертого этажа в напяленном поверх больничной рубахи парадном кителе стоял Чуев. Он попытался удержать фуражку, но ветер содрал ее с головы, и та канула вниз, царапая черным козырьком деревья. Чуев что-то закричал еле слышно, ткнул пальцем в толпу журналистов, будто обличая их, а затем развернулся в сторону палаты и выкрикнул несколько слов туда. Серое небо над его головой сливалось с его старым потускневшим лицом, и лишь белки глаз иногда сверкали вниз и в стороны, будто пытаясь вырваться из серости, в которой полностью погрязли. Снизу никто не произнес ни слова, они все превратились в слух, будто старик читал им нагорную проповедь, а они, как послушные ученики, ловили каждое его слово, хотя на самом деле разобрать могли лишь отдельные звуки. А затем как по команде все операторы подняли вверх камеры, задвигали объективами, ловя фокус и приближая картинку, и явственно стало слышно их глубокое, осторожное дыхание, сливающееся с ветром над их головами.

– Снимай! Ты снимаешь? – Белов в восторге смотрел на старика, лицо репортера стало одновременно голодным и возвышенным, руки он вытянул слегка вперед, будто благословляя Чуева на то, что тот задумал. – Снимай, Серега! Все обрыдаются!

Сергей опустил камеру и отвернулся, увидел стоящих позади операторов и журналистов, которые все глядели в одну точку с тем же жадно-возвышенным выражением. Он посмотрел в одну камеру, затем в другую, подумав, что, наверное, его затылок попадает сейчас во все кадры и что он беспощадно портит людям картинку.

Потом они все выдохнули.

Камеры и головы синхронно качнулись вниз и там замерли, а Сергей услышал треск веток, еще недавно царапавших фуражку Чуева, и негромкий, глухой удар о землю.

Сергей подкурил сигарету.

– Ты снял? – Белов, не поворачиваясь, смотрел вниз, ниже окон первого этажа. – Ты снял это все? Скажи мне, что ты все это заснял!

Он все-таки обернулся к Сергею, и лицо его дернулось, как от удара, когда он увидел опущенную, неживую камеру.

– Ты сейчас обрыдаешься, – медленно произнес Сергей и наконец улыбнулся в лицо Белова, показав ему свои крепкие желтые зубы.

Был такой анекдот еще в дооккупационное время: чтобы навести порядок в России есть два пути – фантастический и реалистический. Фантастический: россияне сами наведут порядок. И реалистический: прилетят инопланетяне и наведут порядок. Инопланетяне прилетели. И порядок навели – по своему разумению, конечно же, эдакий новый порядок–2.

«Интересно, – подумал Русик, переворачиваясь с правого бока на левый, – на Земле остался хоть один человек, кто помнит новый порядок третьего рейха на оккупированных территориях? Не исключено. И вероятность того, что этот человек не славянин, а немец, гораздо выше».

В рассуждениях Русика имелась железная логика: до оккупации Европа жила куда лучше России, Украины и Белоруссии, что вместе их рассматривай, что по отдельности. Зато теперь воздалось по полной: приспособиться к новому порядку изнеженные европейцы предсказуемо не сумели, в то время как привыкший к перманентному многовековому гнету славянин заученно и умело вильнул хвостом, повернул нос по ветру и принялся небезуспешно выживать в очередных новых условиях, когда жизнь в который раз за последние полтораста лет встала с ног на голову.

Впрочем, если уж говорить начистоту, Русик и его боевые товарищи ходили по самому краю. Партизанить – это вам не на заводе болванки с места на место перекатывать. Партизанить всегда опасно: и чужие норовят тебя со света сжить, и свои могут шлепнуть под горячую руку.

Русик попытался было помассировать затекший бок, но лежащий чуть позади Жвал тут же пнул его чем-то в пятку:

– Тихо, мать твою!

Русик обиженно затих: шепот Жвала вообще-то был громче, чем шум, производимый курткой Русика при попытке самомассажа. А бок онемел не на шутку, лежали почти без движения третий час. Спасибо, что хоть размышлять не запретишь…

«В общем, – думал Русик, – досталось европейцам. Работать они отвыкли, им бы только в евроассамблеях позаседать да после заседаний в пабе наклюкаться. А как ассамблеи прикрыли, выяснилось, что Джоны Були, Жаки Шираки и Гансы Майеры на заводах уже ни на что не годны. Ну и турнули их всех в резервации, кажется, в Сахару, как бесполезный балласт.

Знающие люди говорят, что белых людей в Европе катастрофически поубавилось, сплошь арабы да негры, которые, как и славяне, из-под палки работать еще не разучились. Правда, и бузить им не позволяют – партизан, как опять же утверждают знающие люди, в Европе нет. Иное дело брянские леса или гомельские болота…»

Как обстоят дела на американских континентах, в бывшей России, толком не знали. Зато прекрасно знали, что в Китае и вообще в Азии, если позволить себе некоторое легкомысленное преувеличение, никто вообще ничего не заметил: как пахали тамошние с утра до ночи, так и пашут. Просто хозяева сменились.

«Но, – в который раз подумал Русик. – Но, но, но, очередное но! Не назовешь ведь труд на заводах инопланетян каторжным! Смена пока восьмичасовая, но, говорят, вот-вот на два часа уменьшат. Просто удивительно, что нашлись люди, которым такая работа показалась непосильной».

Да и вообще оккупация получилась странная – в пользу бедных. Как-то враз вдруг решился первый принципиально нерешаемый на Руси вопрос – жилищный. Вроде и домов стало ненамного больше, но вот поди ж ты…

Сам Русик сгоряча застолбил было себе шестикомнатную в новостройке на восьмом этаже с видом на парк, нечувствительно возросший на месте бывшей свалки. Но когда огреб от патруля за бардак и пыль в комнатах, быстренько переехал в просторную двушку и заказал аж четырех роботов-уборщиков. Уборщики были бесплатные, хоть сотню заказывай, но за каждым из них требовался уход – опорожнять пылесборники в зев реактора и иногда протирать линзы оптических энергоприемников специальной пастой. Четырех роботов хватало с головой для поддержания должного порядка и чистоты в доме, и в то же время за таким количеством уборщиков оказалось достаточно ненапряжно следить. Уже следующий патруль выписал Русику поощрение в виде дополнительного выходного. Сегодня Русик тоже был выходной по той же причине – по итогам проверки.

Второй принципиально нерешаемый вопрос на Руси – дороги – инопланетяне решили очень по-своему: запретили автотранспорт как данность, а все без исключения автомобили, автобусы и прочую четырехколесную машинерию изничтожили в своих реакторах, охотно жрущих любое вещество. Асфальт залили какой-то вязкой дрянью, которая разрослась, расползлась по всем улицам, покрыла все бывшие автодороги и в конечном счете затвердела, только ездить по этой красоте стало некому. В качестве общественного транспорта по городам и между городами круглосуточно шныряли магнитопланы, и добраться откуда угодно куда угодно вообще перестало быть проблемой. Вот только ездить куда-нибудь, кроме работы, стало решительно незачем.

Русик вообще не очень понимал инопланетян. Цели их и задачи на Земле были туманными, во всяком случае, неочевидными. Никаких переговоров ни с какими правительствами они даже не пробовали вести, попытки оборонительных действий пресекли решительно и жестко. У Земли не осталось вооруженных сил: все, что можно было счесть вооруженными силами, было уничтожено в первые же трое суток нашествия. Безо всякого видимого сожаления, старательно и методично. Поэтому наличию партизан впору было удивляться: если чужие без труда отыскали и передавили войска, оружие и технику, почему не могут переловить немногочисленных партизан? Именно в силу немногочисленности? Но почему тогда не осталось мелких недобитых групп из настоящих вояк? Или они остались, просто в городах о них ничего не знают? Тот еще вопросик…

Бок, кажется, снова обрел чувствительность. Русик осторожно перевернулся животом вниз и насколько мог задрал голову, чтобы не лежать лицом в землю, пусть и застеленную лавсанолом. Он напряженно вслушивался в загородную тишину, тщась первым услышать приближающийся шелест рейсового магнитоплана, который они с товарищами вознамерились подорвать к чертям собачьим. Но было тихо, только ветер шелестел в кронах деревьев, под которыми залегли партизаны, да какая-то птица противно орала в вышине, незаметная снизу и недостижимая.