– Есть! – закричала Светка, и Белов, замолкнув на полуслове, кинулся к ней. Сергей отключил камеру, привычно отметив заряд батареи и заполненность карты. Все трое двинулись на проходную. Там Светка набрала кого-то, протянула трубку покорному охраннику – и через минуту они оказались на территории.

– Корпус, какой корпус? – Белов подбежал к плану госпиталя на сером заборе, ткнул пальцем. – Здесь столовая, здесь два корпуса. Сами они в столовую не пойдут, так?

– Палите сестер в чистом и наглаженном, – сказала Светка. – Завтрак понесут несколько, причем нашим в первую очередь.

– А сколько вообще пациентов? – Белов осмотрелся. – Было бы круто, если только они вдвоем.

– Ребят, – Сергей махнул рукой в сторону одного из корпусов, из которого вышли двое работников столовой, все в белом, толкающие перед собой пустую тележку. – Не они ли?

– Черт его знает, – Белов взглянул вверх, на окна четвертого этажа. – Как там квадрик?

– В пути, – Светка уже шагала ко входу. – Держитесь за мной. Серега, камеру пока не свети.

На входе их остановила дежурная сестра, говорить с ними наотрез отказалась.

– Через Сидоренко, – повторяла она. – Только через него, еще часа посещений не будет.

– А расскажите нам, что они кушали? Людям крайне важно узнать мнение главной сестры, – Белов включил свое обаяние, даже несколько раз громко восхитился чистотой корпуса, но все без толку.

– Через Сидоренко, – твердила гусыня в белом.

Они вышли и закурили. Белов курить не стал, а только ходил рядом со входом, спрятав ладони под мышками. Он чувствовал, как уходит время.

– И что теперь? – спросил Сергей у Светки. Та кивнула на свой телефон.

– Ждем крота, – она ткнула пальцем куда-то в сторону. – Там есть подъезд для каталок, нам туда.

Белов бросился впереди остальных и первый с улыбкой встретил молодую чернявую сестру, держащую рукой приоткрытую стеклянную дверь и поминутно бросающую взгляды в коридор позади себя. Договорившись об оплате, они вошли в корпус.

Сергей включил камеру.

– …и до самого, значит, конца. А в конце уже, в апреле, я застрял под Кубинкой. Майор на меня орет, говорит: восемь машин снабжения – и восемь застряли? А я что поделаю: там грязи было – ни в жизнь не видел столько. Хорошо еще, в деревню Рязанцев сбегал, там двух лошадей выписал. Вот что значит – лошадь, нет-нет, да лучше любого автомобиля окажется. Мы, значит, их запрягли…

Белов был на седьмом небе. Никольцев оказался добродушным, чуть полноватым стариком, напрочь лысым и с седой щетиной, покрывающей дряблую шею. Он много и охотно разговаривал, отвечал на все вопросы, подтрунивал над сестрами и вообще был похож на очень-очень старого Юрия Никулина. Сергей отснял второй жесткий, вставил третий, почти отснял и его.

Чуев оказался совершенно другого сорта. Сухой, сморщенный, много кашляющий, он сразу же стал тихо и злобно на них скрипеть. От интервью отказывался, говорить о прошлом не хотел.

– Знаю я вашу херню, – он ткнул пальцем в Сергея. – Я еще вчера узнал. Ждете, кто из нас первым сдохнет.

– Григорий, вы первый день, а уже бурчите, – Никольцев погрозил ему пальцем. – Ребята репортаж о нас делают, хотят рассказать, каково было…

– Хер там! – Чуев посмотрел на Белова, задвигал беззвучно губами. – Не тут-то было. Я умру, а тебя по шоу таскать будут – вот чего. Только я тебя переживу, слышишь? Точно переживу. И на шоу их не поеду, мне уже сестра одна, коза, предлагала ордена напялить для камеры за восемь тыщ. Говорит, звездой буду, что все у меня подписи просить будут. Сука.

– Дура, – еле слышно прошептала Светка и стала громко разговаривать с Никольцевым, отвлекая его. Никольцев, было нахмурившийся от слов Чуева, вновь ожил и заговорил о прошлом. Сергей пальцем нажал кнопку записи и сделал крупный план.

У ворот их встретила Аня, вытаращилась на них, а потом потребовала предъявить разрешение, будто бы имела на это какое-то право. Белов ее послал.

– Слышишь, Сергей? – закричала Аня им в спины. – Если принесешь мне то, что у тебя на жестких, возьму на постоянку и премию начислю! А ты, Белов, – все же знают, что ты никакой не Белов! Бельчиков ты, слышишь? Зачем фамилию поменял, Бельчиков, тебя же в военкомате потеряли!

Белов резко обернулся и раскатисто, протяжно выматерился, вызвав Анин смех.

– Бельчиков ты, и все! А ты, Сережа, звони мне!

Они залезли в машину, и Сергей включил радио.

– Пока ничего, – сказал он через некоторое время. – До радио еще не добралось. Что дальше?

– Отдай мне все жесткие, – сказал Белов, уткнувшись в телефон. Голос у него был злой.

Сергей взглянул на него, поморщился и стал расстегивать сумку.

Их репортаж вышел еще до обеда, когда к госпиталю подъезжала всего третья машина, зато потом репортеры повалили гурьбой. Охранник, напыщенный и важный, ходил здесь же и зачем-то записывал на бумажку номера всех автомобилей, охотно давая интервью вновь прибывшим. Каждый час выходил главврач и давал краткий отчет. Все хорошо. Пациенты чувствуют себя нормально. Интервью давать больше не хотят.

Белов ликовал. Он почти не вылезал из машины, обрастая пустыми пакетами из «Деливири клаб» и недопитыми бутылками «Аква Минерале», и вел краткие, простые беседы по телефону, состоящие в основном из цифр, произнесенных не терпящим возражений тоном.

А потом Светка, вздохнув, протянула им на передние сиденья ноутбук, и Белов, покосившись на экран, изменился в лице.

– Чуев или Никольцев? – спросил он. – Хоть бы Чуев, черт побери. Плохо будет, если Никольцев.

Но это оказался Никольцев.

Светка внезапно сдала. Она немного поплакала, а затем ходила потерянная рядом с машиной и все пыталась узнать у той самой чернявой медсестры, от чего именно Никольцев умер и не было ли это результатом стресса, как она это сама называла. «Результатов стресса» она боялась жутко и уже готова была даже куда-то бежать и перед кем-то извиняться, поэтому, когда прессу пригласили внутрь, Белов нехотя оставил ее у машины, взяв с собой только Сергея.

Все уже знали, где живет последний ветеран, и располагались так, чтобы за диктором было видно если и не его окно, то хотя бы корпус. Белов, толкаясь и огрызаясь на конкурентов, занял лучшее место: его все теперь узнавали и прекрасно понимали, что, если их канал вдруг затребует материал с умершим уже Никольцевым, обращаться придется именно к Белову. Поэтому, хоть и с тихим матом, ему уступили лучшее место.

Сергей проверил звук, быстро выставил iso, прикрыл диафрагму. Сейчас на «тушке» стоял полтинник, карманы оператора оттягивали ширик и портретник – Сергей за время работы научился менять объективы практически вслепую. Человек с квадрокоптером так и пропал где-то на подъездах – говорят, его перекупили журналисты с Первого, но это было уже неважно. Вокруг все вразнобой начинали говорить вводные и вступительные, на первых порах практически повторяя друг друга. Пространство вокруг заполнилось патриотичными, пламенными восклицаниями и гордой, но показательно смиренной грустью.

Позади Белова, у входа в лечебный корпус медсестра подбежала к главврачу и что-то сказала ему на ухо, почти выкрикнула. Тот оторвался от бумаг и, даже не посмотрев на медсестру и ничего не переспросив, бросился к дверям. Медсестра потерянно огляделась, заметила камеры и, обхватив себя руками, кинулась за главврачом.

Белов заметил напряжение Сергея, обернулся и посмотрел на бегущего врача, на медсестру, мигом уловил ситуацию и, не прекращая говорить, изменил тон. Теперь он произносил слова слегка трагично, качая головой и поглядывая через плечо.

Кто-то вскрикнул, тонко и коротко, и Сергей поднял взгляд. Он абсолютно точно знал уже, куда ему смотреть и что он там увидит, знал это еще до крика, еще до встревоженной медсестры. Он инстинктивно знал, что увидит, кажется, еще с того момента, как Белов заговорил о 22 июня, знал по блеску в его глазах, по низким облакам над серой дорогой, по узорам прилипшей грязи на крышке объектива, по дорожным знакам, переворачивающимся в отражении лобового стекла.