Лицо старика искривила гримаса.

– Вам плохо? Вызвать врача? – спросил Оскар. – У меня с собой телефона нет, но я позову кого-нибудь…

– Спасибо, парень, не надо, это просто старость, – ответил старик. – Опять же, бывшую свою вспомнил, дай бог ей здоровья, и будь она неладна.

– Странно вы говорите, – удивился Оскар. – И дай бог, и будь неладна.

– Это ты верно подметил, – согласился старик. – Странно и глупо. У нас с ней с самого начала наперекосяк все пошло. У тебя как, время-то есть?

Оскар пожал плечами:

– Я не тороплюсь. Только стоит ли?

– Потерпи уж. Отдохну и дальше почапаю, а пока буду языком молоть. Мне так легче. Я, понимаешь, любил ее очень сильно, но так пожить с нею и не успел. Забрали меня на фронт, сразу со свадьбы. Время тяжелое было, да… И в первом же бою меня ранило. Сильно, не помню, как до медиков добрался.

Оскар подивился совпадению, но не придал ему значения. Много тогда уходило воевать молодых и почти неженатых. Старик что-то рассказывал, Оскар пускал его слова мимо сознания. Иногда люди хотят выговориться. Главное – не мешать.

Почему у него так мало наград? Другие ветераны носили на груди целый иконостас, у этого одна видимость: медаль за отвагу, остальные – юбилейные.

– Редко в штрафбате медалями балуют, – старик заметил Оскарово недоумение. – На усмотрение командира. Я в штрафбате наглый был, вот командиры и не усмотрели.

– В штрафбате? Командиры? – переспросил Оскар.

– Да, парень, – ухмыльнулся старик. – Меня из санбата сразу в штрафники замели.

– За что?

– Оружие потерял, – старик хрипло рассмеялся. – Из боя с оружием положено выходить. Чтобы не попало в руки врага. Так что вот. Слушай, – он вынул из-за пазухи мятую солдатскую флягу, – а давай по маленькой? Самогон у меня хороший. Сам делал, на бруснике!

– А вам можно?

– Мне все можно, – сказал старик. – Все можно и ничего не страшно.

У старика нашлись и стаканчики. Выпили. Самогон обжег гортань, прокатился в желудок горячей волной. Оскар позволил себе это. Плевать, что чувства не настоящие, материальному фантому они не нужны. Просто память. Сознание знало, каково оно – выпивать.

Старик крякнул, вытер слезу, заговорил громче:

– Три месяца как один день! В первых рядах, под пули, грудью! И ничего мне не было и не могло быть!

Оскару стало интересно.

– Почему?

– Я рай видел, – ответил старик. – Он есть, я точно знаю. И ангелы есть. И Бог!

Он перекрестился.

– Там невыносимо красиво. Там сладко пахнет, и на душе покой.

– Что было дальше? – спросил Оскар. Никаких совпадений. Солдат, которого он спас, выжил и сидел сейчас рядом с ним.

– Война кончилась, – хихикнул старик. Он опьянел почти мгновенно. – Все по домам, а меня – в лагерь. Донесла какая-то сука. Непочтительно выражался, советскую власть ругал. Десять лет, пока Усатый не откинулся.

На душе у Оскара стало гадко. Вот они, точечные корректировки Отто Зиновьевича. Штрафбат, лагерь, сломанная судьба…

– А вы ругали? – спросил Оскар, чтобы сказать хоть что-то.

– А как же? Кто ее не ругал? Не всех сажали только.

Старик налил себе еще и кинул в рот быстрым злым движением. Потом долил Оскару.

– Пей, ангел, – сказал он. – Думал, не узнаю я тебя?

– С женой-то что? – Оскар сделал вид, что не расслышал последних слов.

– Не дождалась она врага народа, – ответил старик. – Офицерика себе нашла, в Германию с ним уехала… – он снова засмеялся. – Его потом тоже бросила, стервь. Я знаю, мне рассказывали. На фрица какого-то недобитого запала. Такая вот катавасия. Фрау она, если жива еще. Не то Гильшвар, не то Горшфельд.

– Может, Хиршвальд?

– Все-то ты знаешь, ангел, – старик с трудом поднялся. – Прощай, и спасибо тебе.

– За что? – не выдержал Оскар.

– За жизнь, – просто ответил старик, повернулся и пошел прочь.

Одна жизнь против целого мира с миллиардами людей… Хороший ли это размен? Оскар смотрел вслед старику, и в голове была пустота.

Фокс управлял самым крупным ломбардом на астероиде и был достаточно богат, чтобы держаться с клиентами надменно. Серу не особо нравился Фокс, впрочем, на самом деле не нравилось ощущать себя его клиентом – разорившимся неудачником, которому приходится продавать по дешевке или закладывать свои ценности. И пусть даже то, что он нес в кармане сейчас, для него никакой ценности не представляло, все равно на душе было погано, когда Сер взялся за ручку двери и открыл ее.

Внутри пахло настоящим деревом, кожей и табаком. Фокс сидел в кресле и курил, стряхивая пепел в металлическую ладонь своего робота-консультанта. Курение было способом показать высокое положение: только богатый человек мог позволить себе так бессмысленно портить воздух. Перед Фоксом на витрине лежали разные предметы – от обручальных колец и планшетов до виртшлема и почти нового счетчика Гейгера. Каждый из этих предметов был символом неудачи, эхом разбитых надежд и знаком отчаяния предыдущего владельца. Это были вещи, не выкупленные в срок.

Владелец ломбарда, заслышав скрип двери и шаги посетителя, нехотя отвлекся от планшета и поднял глаза. Это был немолодой полный человек с цепким взглядом, способным оценить как приносимые ему вещи, так и тех, кто их принес.

– Привет, Сер! Пришел выкупить мамины сережки? Молодец, успел в срок.

Вошедший долговязый парень покраснел и уставился на витрину.

– Здравствуйте, мистер Фокс. Ну… – следующие слова ему дались непросто. – На самом деле не совсем. Я тут… в общем, еще одну вещь принес. Монета. Драгоценная. Ее дед с самой Земли притащил и всю жизнь хранил… Вот, хочу ее заложить. На время. Сколько дадите?

Вытащив из кармана, он неуклюже положил металлический кружок на стеклянную витрину. Затянувшись в последний раз, Фокс затушил окурок о ладонь робота и потянулся за артефактом. В его карих глазах мелькнул неподдельный интерес, ведь вещица явно была очень древней.

– Это не монета, – наконец сказал он после осмотра. – Это медаль.

– Медаль?

– Да. Видишь вот здесь кружочек? Это ушко, за которое крепится верхняя часть – колодка. Где она, кстати?

– Не знаю. Мне она уже в таком виде досталась после смерти мамы. А дед еще раньше умер, давно.

– Значит, артефакт неполон, – вынес вердикт Фокс.

– Но все равно это ценная вещь. С самой Земли! Желтый металл – значит, золотая.

– Ага, конечно, – владелец ломбарда не скрывал свой скепсис. – Тут что-то написано.

– Я не знаю язык, но цифры 1945. Я думал, это номинал монеты.

Хмыкнув, Фокс поднес медаль к груди робота и приказал:

– Акро, просканируй, распознай и переведи надпись.

На металлической груди что-то сверкнуло, и через пару секунд послышалась ровная синтезированная речь:

– Кириллический алфавит. Русский язык. Перевод: «За взятие вены».

На лицевой стороне безликой головы робота-консультанта был наклеен большой желтый смайлик. Эта нарисованная улыбка сильно контрастировала с безэмоциональной речью, создавая жутковатое впечатление.

– Что это значит, Акро?

– Словосочетание «за взятие вены» обычно используется в медицинском контексте и относится к процессу, когда медицинский работник берет венозную кровь для анализа, – бесстрастно ответил робот. – Это может включать использование иглы для прокола вены, чтобы получить образец крови.

Фокс опять хмыкнул и посмотрел на посетителя:

– Твой дед был врачом?

– Нет. Шахтером, как и почти все здесь. Но, наверное, кто-то из его предков на Земле был.

– Странно. Взятие крови из вены слишком рядовая процедура, чтобы за нее вручали медали.

– Ну, в древности ведь все было иначе. Если это не монета, то 1945 – не номинал, а год. Может быть, тогда, в 1945 году, состоялась самая первая успешная процедура взятия крови из вены и всех отличившихся при этом наградили?

Фокс снова обернулся к роботу и спросил: