Когда Володя закончил привычную бумажную канитель, школьные коридоры затихли. Он достал из портфеля пухлую папку с начатой недавно работой «Научная основа мифов». Он задумывал ее еще до войны. С тех пор папка распухла, наполнившись заметками и выписками. Володя развязал тесемки и достал пачку листов с переводом научной статьи из иностранного издания, чудом попавшего в закрытую, наглухо зашторенную страну.

Ветер войны расшевелил железный занавес. Солдаты, прошедшие всю Европу, везли домой осколки сытого буржуазного комфорта: стеганые халаты, серебряные ложки и прочую утварь. А некоторые чудики везли книги и иностранные журналы. В нескольких таких журналах Володя с замиранием сердца прочел о квантовой механике. Вот оно! Зарубежные физики научно обосновали то, о чем он, филолог, лишь догадывался: множественность миров, возможность своим собственным ежечасным и ежеминутным выбором создавать параллельные, альтернативные реальности. Как в сказках: что выберешь, то и получишь. Налево пойдешь – смерть найдешь, направо пойдешь – коня потеряешь, прямо пойдешь – счастье найдешь.

Володя задумчиво посмотрел в окно. Остаться здесь до вечера, чтобы спокойно поработать? А там, глядишь, и с Верой разговаривать не нужно будет. Она уже на работу уйдет. Совесть тонкой иголочкой кольнула в сердце.

«Нет, нельзя, – вздохнул Володя, – не по-людски получается. Она меня там с обедом ждет».

В школе было тихо. Лишь на первом этаже мерно шлепала по полу тряпка уборщицы. Володя вышел из класса, прошел мимо пустой учительской, подошел к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж, и вдруг заметил мужчину в другом конце коридора. Мужчина стоял у окна спиной к Володе. На нем была потертая гимнастерка, запыленные солдатские сапоги.

– Вы кого-то ищете? – Володя остановился, держась за перила.

Мужчина молчал.

«Контуженный, наверное, не слышит», – Леонидов пересек коридор, остановился за спиной мужчины, кашлянул и протянул руку, намереваясь дотронуться до плеча. И в этот момент мужчина повернулся. Володя вскрикнул, выронил портфель, попятился и едва не упал. Перед ним стоял Жора Саркисян. Лицо его было бледным, а на гимнастерке запеклась кровь.

– В верности погибель! – шепнул Жора и шагнул сквозь стекло.

Володя сжал виски. Сдернул очки, яростно протер их.

«Нужно выспаться! Хотя бы одну ночь не видеть странных снов, после которых встаешь разбитый и усталый, – думал он, продолжая натирать чистое стекло. – И тогда ты не увидишь снов наяву и погибших товарищей».

Володя вышел на улицу. Здесь царило радостное весеннее оживление. Все скамейки на бульваре оказались заняты. Мимо спешили радостные весенние девушки в легких туфельках и светлых плащах. В первые послевоенные годы на улицах было много мужчин в гимнастерках и женщин в перешитых из шинелей пальто. Этой весной военные цвета поблекли вместе с кошмарами войны, затаились в шкафах и чуланах, уступив место белому и кремовому, не покрытому пеплом войны.

Возле румяной мороженщицы столпились прохожие. Володя тоже купил порцию. Сливочный брикетик между двумя вафлями немедленно начал таять, и Володя торопливо облизывал его со всех сторон, глотая сладкую кашицу. Призрак убитого друга начал таять вместе с мороженым.

– Газировка! Сладкая газировка! – весело выкрикивала крупная лоточница в кружевном переднике и белой шапочке.

Ее крик заглушила гармонь. Возле лоточницы пристроился безногий инвалид на деревянной тележке. Перед ним лежала потертая кепка с медяками, стояла бутылка водки. Он лихо растянул меха, заиграл популярную песенку.

– У самовара я и моя Маша, – хрипло затянул инвалид. – Подходим, товарищи-граждане! Пособим фронтовику! Эй, братишка, дай папироску! Курить охота, аж мочи нет! А ты, шляпа, подкинь на поправку здоровья! Я ж за тебя на фронте кровь проливал!

Голос инвалида показался Володе знакомым. И он сразу понял, кому этот голос принадлежит. Понял, но еще не поверил. Он выбросил остатки мороженого в урну, медленно подошел к безногому, присел на корточки. Сомнений быть не могло: перед ним сидел Егорыч.

– Егорыч! – выдохнул Володя. – Егорыч, жив, курилка! Елки-моталки!

Инвалид испуганно посмотрел на него. Гармонь жалобно всхлипнула и замолчала.

– Это же я, Володька Леонидов, студент! Ты что, не признал меня, Егорыч?

Егорыч схватил бутылку, свинтил пробку, глотнул водки, закашлялся, утерся рукавом и шепотом сказал:

– Не трожь меня! Я ж ни в чем не виноватый! Нет на мне смерти твоей!

– Да ты что, Егорыч? – засмеялся Володя. – Я живой! А тебя мертвым считал!

– Не живой ты, Володька, – тихо сказал Егорыч, в глазах блеснули слезы.

Егорыч всхлипнул, глотнул еще водки и сипло сказал:

– Мы с тобой вместе в госпитале лежали после того боя. При мне тебя хоронили. Я тогда еле до могилы дополз, ноги-то мне отхватили по самое не балуй. Проводил я тебя, Володька, помянул по-людски, чтобы земля пухом.

Володя медленно встал, глядя сверху на Егорыча. В коленях появилась слабость. Он взглянул под ноги: земля разверзлась жадным зевом пропасти. Володя стоял на краю обрыва. Пласт земли начал съезжать вниз, Леонидов упал на спину, перевернулся, ухватился за край. Егорыч плакал, глядя на него.

– А как же вся моя жизнь? – спросил Володя. – Я же стал учителем в школе, окончил институт.

– Это пуля, Володька! Влюбилась она в тебя и заморочила! Душу твою забрала! В темное царство утащила. Морок это, не настоящая жизнь.

– Не слушай его! – На краю обрыва появилась Вера. Она оттолкнула Егорыча, протянула руку Володе. – Хватайся! Я тебя вытащу!

– Не слушай ее, Володька! Все равно это не жизнь!

Снизу послышалось ржание. Володя посмотрел вниз – там метался розовый конь.

– Скажи мне правду, Вера! – взмолился Володя.

– Давай руку!

– Не дам, пока не скажешь правду!

– Да кому она нужна, эта правда? Какая тебе разница? Ты чувствуешь себя живым, остальное не важно.

– Важно! Я хочу знать: была эта жизнь или не была?

Конь начал медленно взбираться по круче. Он оскальзывался, поднимался на шаг и съезжал вниз, но продолжал упорно карабкаться по отвесной стене обрыва.

– Не было ее, Володя! – Глаза Веры залила чернота, руки вдруг начали обрастать железом. – Я показала тебе, какой она могла быть, если бы ты вернулся живым. Но для тебя она была реальна. И если ты сейчас протянешь мне руку, я сделаю так, что ты все забудешь. И мы снова будем жить вместе долго и счастливо! Только конь твой… не может он с нами остаться.

Конь оторвался от стены обрыва, взлетел и замер в воздухе возле Володи, ткнувшись мягкими губами ему в ухо.

Налево пойдешь – смерть найдешь, направо пойдешь – коня потеряешь, прямо пойдешь – счастье найдешь.

Там, на войне, стоя перед белесым немцем, как перед камнем, Володя пошел прямо, на пулю. И она вместо того, чтобы убить, за секунду до смерти создала для него другую, параллельную нашей реальность. Темное царство между жизнью и смертью. Только души в ней нет. Не может душа в мороке выжить. Но можно ли назвать это жизнью?

Конь поднырнул под него, и Володя прижался к животному, обхватив руками теплую шею.

– Налево! – прошептал Володя в шелковую гриву.

– Зачем? – прошептала Вера, тая, словно мороженое. Только черные глаза неотрывно смотрели на Володю, медленно сливаясь и превращаясь в дуло немецкой винтовки.

Голубые, с белесыми ресницами глаза немца смотрят сквозь Володю, словно его уже нет.

Палец немца давит на спусковой крючок.

Откуда он появился, Вероника не поняла. Медведь стоял в двадцати шагах от нее, перегораживая путь к глайдеру. Матерый самец смотрел на девушку в упор, словно прикидывал, кто перед ним: опасный противник или добыча? Наконец что-то решил для себя, сделал шаг, второй, третий, уменьшая и без того невеликое расстояние. Вероника облизнула вмиг пересохшие губы. Какого лешего ее занесло сюда, на уступы прибрежной скалы? Птичий базар вблизи посмотреть захотелось? Вот и посмотрела, орнитолог доморощенный. Она позавидовала люрикам, тоже заметившим медведя и поднявшим гвалт за спиной. Ну, почему люди не летают, как птицы – без глайдера?!