– Откуда он у тебя?

– Ты знаешь! В подсобке твоя суженая присмотрела, – Плясун рассмеялся недобро.

Губа кулаком махнул – не достал, Плясун крестик спрятал.

– Ну, поговорим теперь?

– Говори.

– От смерти никто не убежит. Рано или поздно каждого достанет. Но везунчиков вроде тебя она любит, всех в лицо помнит. Особенно если за человеком материнская любовь и вера.

– Давай по теме. Кому должен и с кем делить?

– Смерти ты себя проиграл, перед ней и замазан. Можешь сейчас рассчитаться. – Плясун выложил на стол наган. – Только учти, матушку ты так не спасешь, она следом отправится. Или отработай – сам поживешь и, дай бог, мать здоровой увидишь.

– Что делать надо?

– Ошибки исправлять. Таких как ты, фартовых, со смертью знакомить. Сильно вы ее расстраиваете, – Плясун басисто хмыкнул, – работать нормально не даете.

– Я не мокрушник. Война войной, но убивать…

– И не надо! – перебил Плясун, выбрал из колоды четырех тузов и раскинул на столе. – Просто отметишь человечка карточкой. Удача мимо пройдет.

– Какого человечка? Где я его найду?

– Кожей почувствуешь. – Плясун опять рассмеялся. – Когда он рядом будет. Тут главное – не ошибиться с выбором, а то должок не спишут. И не затягивать с исполнением – здоровье, сам понимаешь, не у всех железное.

– И сколько мне таких?..

– Тридцать шесть карт в колоде – тут, думаю, все понятно. Отыгранная карта сама исчезнет. Всю колоду в отбой отправишь – долг закроешь. Начинать можно с любой. Хоть с тузов.

Плясун колоду собрал, перетасовал и в центр стола положил.

– Ну что, берешься?

За полночь очнулся Губа на госпитальном крыльце с недопитой бутылкой коньяка и черной колодой в тридцать шесть карт.

Кто из них?

Губа сидел на земле, прислонившись спиной к березе. Пустой, раздавленный, с едва уловимым отголоском злости.

На кого?

Рыжов кулаком в глаз заехал – было за что. Круглов блатарем психованным назвал – прав по-своему. Старшина смотрит осуждающе – имеет основание. Дадабаев мертвый лежит – по ошибке!

Другой должен был умереть. Кто? А не все ли равно? На руках опять тридцать три карты – вернулся трефовый туз, не сыгран. И на груди пожар, сил нет терпеть. Жить не хочется.

Как там было-то в прошлой жизни: «Выбор помереть по-людски все же за мной».

Губа ногами перебрал, подтянул себя к земле, лег на спину. Траву в горсть собрал, вырвал, поднес к лицу – летом пахнет, даже на болоте летом пахнет. Хорошо! Так бы лежал, дышал и рогом не шевелил… со шмайсером на груди.

Эх, Василя, куда же пропала? Может, и встретимся еще.

Затвор передернул, стволом в подбородок уперся. Долги отдавать надо.

– Куда ж ты ее в такой-то мороз? – К санкам наклонился старик в лохматой куртке и просунул пальцы Мике под платок. – Э, да у нее жар!

– Потому и везу, что жар. К доктору везу. – Я половчее пристроил лямку на груди.

– А доктор сам чего не пришел?

– Не может. Слабый.

– Ты, стало быть, сильней?

Вот настырный старик. Чего привязался? Я натянул лямку и потащил санки дальше. Главное – не садиться. Тетя Ксения вчера воду везла с Невы, села – и все. И осталась.

– Эй!

Оборачиваться я не стал. Если надо, пусть догоняет.

Он и догнал.

– Тебя как зовут?

– Сергей.

– А она тебе кто? Сестра?

– Он это. Брат. – И чего говорить, только силу терять. До Николай Петровича вон еще, два дома.

– А брата как зовут?

– Ну, Мика, Миша зовут.

Начиналась горка. Очень я ее боялся. Снег убитый, скользко. Лямка на грудь налегла, так назад и тянет, мочи нет. Дышать больно. Вдруг – будто нет лямки. Оглянулся – старик санки толкает. Одной рукой. Здоровый. Так и вошли. Он еще дверь парадной подержал, а я санки втянул. Я думал Мику оставить и на второй этаж подняться, чтоб с Николай Петровичем его отнести. А старик вдруг берет Мику на руки и говорит:

– Куда?

И к самой Николай Петровича двери его поднес, а потом на раму от аквариума посадил. У доктора большой аквариум был. Только он тогда уже стекла вынул, а раму за дверь выставил.

Ну вот, старик Мику посадил и ушел. Николай Петрович когда Мику развернул, мне плакать захотелось. Я голым-то его давно не видел. Знал, конечно, что худой, но чтоб так… Николай Петрович слушал его, а я держал. Потом одели мы его. Доктор ему дал кипятку попить с блюдца и сахарину на язык насыпал, а мне – кипятку только. И сказал, чтоб я его не возил больше, нельзя ему на улицу – воспаление легких.

– Сульфидина бы ему, да нету. На вот. – Он завернул в бумажку две красные таблетки. – Одну сегодня вечером дашь, другую завтра. – И рукой махнул.

Потом сказал, чтоб домой шли.

Под горку хорошо было. И кипяточка я попил все-таки. Уже полдороги проехали – и здрасте, опять тот старик.

– Что, – говорит, – доктор сказал?

И пока шли, все выспрашивал и головой качал. И Мику вместе с санками на третий этаж на руках отнес.

– Можно я к вам зайду?

И зашел.

Комната уже выстыла. Мику мы на кровать положили, и я стал печку растапливать. А дядя Роман – он сказал, его Романом зовут, – развязал на Мике платок и в сумку свою полез. У него сумка была кожаная – как мешок, только с ручками. Достал коробочку, вроде папиной готовальни, а из нее – трубку белую. Прижал конец трубки к Микиной руке, где локоть, только с другой стороны, и на другой конец надавил. Потом убрал все, а из кармана еще коробочку вынул, совсем маленькую, круглую, как от вазелина, – я уже близко подошел, печь растопил. Смотрю – там шарики серые. У мамы бусы такие, только эти поменьше.

Дядя Роман отколупнул от шарика кусочек и Мике в рот положил, а мне полшарика дал. Я его на язык положил, он сразу и растаял. Сладкий.

– Вот что, Сергей. Я у вас жить буду. Идет?

– Живите.

И стал он у нас жить.

Сначала каждый день уходил, возвращался затемно. Утром нам с Микой давал бульон – бросал в теплую воду таблетку, и мы пили. И сам он пил немного. А вечером опять в воду какие-то опилки бросал, они там разбухали, и вроде каша получалась, сладкая. Так Мика скоро совсем поправился, по комнате бегал, песни пел. Я тоже посильнее стал. Потом дядя Роман натаскал ведрами снега, в баке растопил на печке, воду нагрел и нас выкупал.

А по вечерам он с нами разговаривал. Расспрашивал, как до войны жили. Про отца, про маму. А то вдруг сам рассказывать начнет, что после войны будет. Про Ленинград, каким он потом станет. Так прошло, уж не помню, сколько. И вот сидим мы как-то вечером, его слушаем. Вдруг в дверь стучат. Дядя Роман открыл – там Колька Сурин из соседнего подъезда. Стоит, плачет. Никогда я не видел, чтоб Колька плакал. Он в нашей школе, только я в третьем классе, а он в четвертом. Я вот почему испугался, что он заплакал. Колька говорил всегда, мол, все стерпеть можно. Надо, мол, брать пример со спартанцев. Там одного мальчишку учитель остановил, а у парня лисенок был. Так тот лисенка под рубашку засунул, чтоб учитель не увидел. И лисенок ему весь живот искусал, а парень этот и вида не подал. Так вот, Колька пришел и плачет. Говорит, мать с ума сошла. Она карточки потеряла. Дядя Роман схватил его за руку:

– Идем, быстро!

Они ушли, а потом вернулись оба. И Колька у нас остался.

Вот вечером дядя Роман нас покормит и начинает свои рассказы. Про то, какая будет жизнь, и про то, что весь Ленинград станет как музей и по улицам будут людей водить и рассказывать про Петра Великого, и про декабристов, и про революцию, и про блокаду. А в самом городе, говорил, жить не будут. И вот, когда он все это рассказывал, Колька сидел, надувшись как мышь на крупу, а потом бурчал:

– Враки все это, сказки. Станут тут музеи устраивать. Это куда ж такую прорву людей девать? И так теснотища. У нас вон семеро в одной комнате было. Конечно, перемрет за войну много, но и вернутся ведь, и новые народятся.