Василя с головы берет сдернула – волосы смоляной волной раскатились, взглянула с вызовом и сказала неожиданно серьезно:

– Если хочешь любви и ласки, Никита Петрович, выиграй меня!

– Это как?! – растерялся Губа.

– А как тебе привычно. В карты.

– Шутишь?

– Нет. Выиграешь – твоя буду.

Губа нервно хохотнул, не понимая, как себя вести и что дальше делать. Нашла забаву. В карты шпилить – не фокусы показывать. В чем подвох? А может, она в замазке у кого или в долги загнали? Это исправить можно. И ухватился за эту мысль, как за соломинку.

Василя за пустым стеллажом чулки примеряла, юбку подвернула, ненароком голую ножку выставила. Губа взгляд отвел: кровь в голову ударила. Из кармана колоду карт выдернул, перетасовал, складочкой пролистал, одной рукой ловкую врезку сделал. Неправильно это, не так представлялось. Только до краев радостью наполнился, а теперь схлынуло, закружило, будто на воровскую малину пьяного выплеснуло. Любовь на кону. Знакомо до изжоги! Как там Ульянка ругалась – шарики за бебики? В точку!

– Выиграешь – твоя буду, – повторила Василя, складывая чулки обратно в конверт, – а проиграешь – моим станешь. Решай, Никита Петрович!

Губа слушал, но не услышал, задал ненужный вопрос:

– С кем играть? – и голосу своему удивился: деловой, жесткий – прежний!

– Эх, разведка! Со мной, конечно.

Шкаф за выцветшей шторкой, стол и табуретки – одинаково неуклюжие, темное зарешеченное окно, односпальная кровать, похожая на госпитальную кушетку. На стене умывальник, рядом лаковый столик с огарком свечи. Вот и все нехитрое домашнее хозяйство. Неуютная комната. Как кабинет недавнего знакомца – военврача хирурга. Разве что пахнет здесь не табаком, а мылом. И прибрано. Постель чистая, полы выскоблены.

Губа прислушался – тихо по соседству, будто вымерла общага, лишь с конца коридора, из кухни, негромко доносится ругань Ульянки. Шальная бабешка. Оживляет обстановку.

К умывальнику подошел, лицо сполоснул. Вода по пустому тазику застучала, как автоматная очередь по жестяному забору. Насквозь пробьет. Уже пробила, прямо в грудь! Полотенце поискал, не нашел и рукавом вытерся. Тревожно на душе, паскудно. Развернуться бы да откланяться.

Шагнул к двери, но у застеленной кровати остановился. Увидел Василю – обнаженную, манящую.

Покрывало откинул, в подушку лицом уткнулся. Запах сладкий, терпкий, подобно душному ладану. Или перебродившей медовухи. Тут же о доме вспомнилось: матушка в церковь на службу, батя в подпол за брагой. Эх, далеко это все, не дотянешься. Водки бы выпить сейчас, маяту развеять. А то словно очередь занял… за чудом, и увяз по уши. Только разве оно случится – чудо? Не такое оно, а может, не та голова думает.

Стукнула дверь. Василя спиной вошла, в руках разнос с тарелками. Картошка, лучок, хлебушек, рыбка жареная, кислая капуста горкою. Сама в домашнем – юбочка по бедрам, кофточка по талии, чулочки, туфельки. Губа засмотрелся.

– Голодный? Чая принести?

– Мне бы покрепче чего.

Выставила посуду на стол и в шкаф заглянула. Как по волшебству армянский коньяк появился. Губа присвистнул, бутылку покрутил – этикетка пыльная, сургучная пробка целехонька.

– Откуда такое добро?

– Не спрашивай.

– Не буду, – а сердце кольнуло.

За стол сели рядом, за победу выпили, покушали. Щечки у Васили раскраснелись, Губу тоже в жар бросило. Гимнастерку расстегнул, табурет ближе сдвинул, ладонью по волосам хозяйке провел. Она руку мягко сбросила.

– У нас уговор!

– Я помню. А надо ли? Нам и без того хорошо.

Лицом развернулась, головой покачала – от прежнего задора в карих глазах ни следа. Только грусть. Встала, посуду сдвинула, свечу на лаковом столике зажгла.

– Моими листиками играть будем, – размахнула на скатерти колоду веером. Рубашки черные с мелкой сеточкой.

Губа за коньяком потянулся, так и завис над столом: вот те раз! Зазноба-то крученая. И кто теперь пассажир? Бутылку поднял и поставил, плюхнулся на табурет, руки на груди скрестил. Вспомнил Катьку Рыжую – воровскую маруху бедовую. По катранам крутилась как волчок, до трусов раздевала, да на щипке замазалась. По-горячему жизнь на кон поставила и влетела в три звездочки. Финку сердцем встретила.

Губа искоса на Василю глянул. Кто ты и что за тобой? Ладно! Черенок лопаты – не финка.

Колоду собрал, пролистал, выгнул в каскад, выгладил. Хорошо на руке лежат, можно расчесывать. Непривычно на вид, конечно, все масти черно-белые, и картинки в профиль как циклопы одноглазые.

На стене выключатель щелкнул – Губа прищурился.

– В темноте романтичней. Во что играть будем? Или ну его?

Василя свечу принесла, за угол стола табурет переставила.

– В двадцать одно.

– Банкуй.

Тасовала она колоду по-простому: из руки в руку, неуверенно, неловко, чуть не рассыпала. Не это ожидал увидеть Губа, удивился. Будто впервые размешивает. Однако сделала все правильно: снять дала, по одной карте раскинула, нижнюю картинкой вверх на колоде оставила – шестерка треф.

Губа потянулся за картой – Василя рукой остановила. Рука холодная, как ледышка.

– Подожди, Никита Петрович! Что у нас на кону?

– Так договорились же, – Губа не сдержал кривую усмешку. – На кон любовь и ласку ставим. Ты выиграешь…

– Это мои слова. Ты чем ответишь?

Губа нахмурился. А ведь она права: расслабился, ставку не объявил.

– Проиграю – твоим буду.

– Принимаю.

Карту поднял – восьмерка пик.

«Еще» – бубновая дама.

«Еще» – быть не может! Трефовый туз!

На Василю посмотрел внимательно, и тревожно стало – глаза прячет, над столом сгорбилась. Лицо бледное, измученное, будто постаревшее. Что случилось-то?

– Обрадую тебя, недотрога. У меня перебор! Значит, весь твой, навек.

Карты раскрыть не успел, Василя сорвалась с места – табурет опрокинулся, на колени упала рядом, руки давай целовать. Губу от такого сюрприза в дрожь бросило. Отвечать или успокаивать? И вдруг понял – плачет она, навзрыд. Обхватил за плечи, приподнять хотел…

Погасла свеча. Под руками уж нет никого. Только шорохи в темноте и едва слышно издалека: «Прости, Никита Петрович!»

Загорелась свеча… окопная. Губа глазам не поверил – сидит за дощатым столом в землянке. Напротив Витька Плясун черную колоду тасует – живой! Что за наваждение?!

– Привет, братишка. Здоровье-то как, поправил?

Губа отвечать не стал, по скамейке скользнул, к выходу метнулся. И утонул в густом тумане – вытянутых рук не видно. Вязкое марево. Не дышишь, а пьешь. На языке сластит и пахнет приторным ладаном. Два шага сделал… и в землянку вошел.

Плясун развернулся и огорченно покачал головой:

– Отсюда ходу нет.

– Где Василя?

– Забудь про нее.

– Да пошел ты!

Плясун из колоды карту выдернул, картинку показал – трефовый туз.

– Бесись не бесись, но ты в замазке. А карточный долг, братишка, отработать придется. Больно хитрый он у тебя, рубликом не измерить.

– Я с тобой в карты не шлепал.

– Верно. Но себя проиграл.

Плясун рукой по лицу провел, медленно – тенью ото лба к подбородку. Губа вздрогнул, знакомые глаза разглядел – Василя. И голос:

– Прости, Никита Петрович.

Ноги ватными сделались, к столу вернулся, присел.

– Она банковала?

Плясун фитилек свечи черной картой подравнял, поправил – ни подпалин на ней, ни копоти.

– Кто она?

– А кто ты? О себе подумай. Матушку вспомни.

– Ты к чему?

– Болеет она, на тот свет готовится.

– Врешь, паскуда!

– Хочешь поговорить? – по лицу Плясуна побежала тень: волосы седые к затылку прибраны, морщины на лбу и у глаз… дорожка мокрая на щеке.

Губа взглядом в стол уперся. Брежу, в припадке бьюсь, умер? Что со мной?

Плясун ворот у гимнастерки расстегнул, шнурок вытянул – на шнурке крестик.

– Узнаешь? С ним ты от смерти сбежал? Думал, обманул всех? Только удачу на груди носить надо, а не укладывать с барахлом в нычку. Не оценил, профукал. А как профукал, так и слегла твоя матушка.