Потом окошко снова маленьким стало и погасло. А дядя Роман – он бледным сделался и к спинке привалился. Потом сказал, что эти люди его сюда и прислали. И что в этой коробке с окошком и кнопками записывается все, что он увидел и узнал. И если он вернется, то там смогут все это узнать и увидеть собственными глазами, вот как мы их только что видели. Люди эти добрые и сильные, но они не сразу стали такими. И им очень важно знать про нас, потому что мы им помогли.

Помню, Колька все мотал головой и говорил, что как же так, если вы все можете, почему не трахнуть по фрицам, почему Гитлера не прихлопнуть. А дядя Роман стал вбок смотреть и сказал, что даже и нам-то он помог против законов. Нельзя ему вмешиваться в нашу жизнь, а только и можно что наблюдать. Но вот он не выдержал, не вынес. А с Гитлером мы сами должны справиться и обязательно справимся. Это он точно знает.

Тут Галка Мику с Васей привела.

А потом стали мы замечать, что дядя Роман ослаб очень. На щеках пятна. Иногда вдруг говорил непонятно, малыши пугались. На улицу перестал выходить. Лежал больше. Даст нам утром по опилочке и опять ляжет. Нас к тому времени семеро стало: две близняшки из дома напротив к нам прибились, у них старшая сестра умерла, а мать еще в начале блокады убило.

Уже март был, солнце, сосульки. И вот как-то утром подозвал дядя Роман нас с Колькой.

– Вы, ребята, старшие. Вам я должен все сказать. Отправляйте-ка всех гулять и дайте мне мою сумку.

Галка одела малышей, и они ушли. Дядя Роман открыл свою сумку. Сначала достал коробку с шариками. Их там всего шесть штук оставалось.

– Разделите бритвой каждый шарик пополам и давайте Мике и Васе через день по половинке. Сами не ешьте – большие уже. Да и Галка потерпит.

Мы с Колькой закивали: понятно, мол, чего там.

– Теперь открывайте вот эту.

Мы открыли коробку с опилками. Их побольше было – штук тридцать. Он их тоже велел на половинки разделить.

– Кашу делать умеете. Маленьким давайте в те дни, когда шариков есть не будут. И сами ешьте через день.

– А вы, дядя Роман? – спросил Колька. – Вы что, уходите?

– Да, ребята. Мне пора.

– Да ведь вы больны. Вам лежать надо.

Дядя Роман не сразу ответил. А потом сделался еще серьезней и сказал вроде как нам обоим, но больше все-таки Кольке:

– Вот еще что. Через двадцать два дня, второго апреля, вот это, – он достал коробочку с кнопками, – надо положить в любое место у Пяти углов. Здесь близко, вы знаете.

– Знаем, – говорит Колька.

– Но так, чтобы видно не было. Если снег не сойдет, лучше в сугроб уронить, а если все растает, землей немного присыпать…

– А в какое место положить-то?

– Не важно. Не беда, если на сотню шагов ошибетесь. Главное, чтобы никто раньше времени не нашел, а кому надо – отыщут. – Он долго так смотрел на нас и добавил совсем уж тихо: – Очень вас прошу, сохраните ее до второго апреля и отнесите куда я сказал.

– Может, вы сами? – говорю я.

– Я не могу. Дела у меня, ребята, в другом месте дела…

– А вдруг, – говорю, – мы не…

Но он не дал мне закончить:

– Дайте-ка мою куртку и проводите меня до угла.

Я и сейчас помню, как медленно мы шли по Восстания до угла Маяковской. Еле-еле. Я начал было вспоминать, когда дядя Роман ел с нами в последний раз. И не вспомнил. Может, неделю назад. А может, две? Давно, очень давно. За угол он свернул один – нам с ним дальше идти не велел. Только рукой махнул и отвернулся.

Шарики и опилки мы делили, как он говорил. И вот дотянули, видите – живы. А второго апреля мы с Колькой пошли к Пяти углам и засунули коробку в щель за каменной тумбой во дворе булочной. И снегом забросали.

Третьего хотели посмотреть, там ли коробка, но не успели – из домкома пришли, сказали, будут нас эвакуировать. Хлеба дали, сюда вот привезли.

Мальчишка широко зевнул и тряхнул белобрысой головой.

– Да ты иди, ложись. Еще часа три до посадки. – Пожилой старшина провел изувеченной ладонью по волосам ребенка и слегка подтолкнул его. – Ступай, ступай!

– Так вы уж попросите, чтоб нас в одну машину, а? Всех семерых. Нам обязательно, чтоб вместе.

– Сделаем, Серега, сделаем.

Щуплая спина мальчика растаяла в глубине коридора.

– Фантазер, писателем будет, – сказала худая сутулая медсестра.

– Да, складно врет, – согласился старшина. – А кем будет – чего гадать. Вон позавчерашний транспорт вчистую разметало. Ни один не спасся… И-э-х… и мне соснуть часок.

И старшина расстелил полушубок тут же на лавке у черного колена тихо остывающей чугунной печки.

Что может знать девятнадцатилетний балбес о жизни? Я, например. Вот учился я на третьем курсе журфака, подрабатывал журналистом в местной толстовке под руководством своего институтского куратора и о жизни знал все. И о том, какие светлые времена настали, и как мы сейчас заживем.

Я все это знал и воспроизводил.

Как-то весной вызывает меня Геннадьич, он же замдекана журфака и мой куратор, и дает задание – написать критическую статью о битве под Курской дугой.

В общем, обычное поручение. Странно только, почему Курская дуга. Ведь дата не круглая – пятьдесят один год назад.

А у меня как раз в рукаве секретный козырь припрятан. У меня дед воевал. 285-й стрелковый полк 183-я стрелковая дивизия. Я эти цифры с детского сада наизусть выучил. Оставалось только как следует раскрутить старого хрыча, чтобы он мне всю правду о войне выложил, а не эти окопные байки. У нас сейчас, слава богу, не кровавый режим, а Новая Россия. У нас теперь за правду не сажают! Говори что хочешь.

Дед у меня крепкий, хоть уже и за семьдесят перевалило. К нему специфический подход нужен. Запасся я перцовочкой и сервелатом финским – да к нему на квартиру. Ему как ветерану государство выделило отдельную двухкомнатную – везет же некоторым!

Ну так вот, захожу, начинаю подкатывать, а он мне в лоб:

– Зачем пришел?

– Статью хочу написать, как ты воевал.

– И про что писать будешь?

И посмотрел он на меня так, что мне неловко стало.

Я глазки потупил, перцовочки ему подлил, сижу, жду.

– В общем так, боец, баш на баш. Ты мои мемуары записываешь, я честно отвечаю на твои вопросы. Идет?

Меня аж передернуло. Во-первых, чтобы записать мемуары, надо их сначала набить на машинке, потом перенести на компьютер и на чем-то хранить. С учетом того, что комп есть только в редакции и свободен он бывает только по утрам, мне предстоял тот еще мартышкин труд. Но и замануха была шикарная. Дед у меня честный. Если сказал, что будет говорить правду, – значит, будет говорить правду.

В общем, согласился я.

Ну, говорю, рассказывай:

– Войну я начал весной сорок третьего с освобождения Харькова.

И тут я понял, что у деда с памятью не очень.

– Дед, давай без баек! Я еще со школы помню, что Харьков освободили после Орла и Белгорода. То есть осенью. Какая весна?

Дед посмотрел на меня грустно:

– Дурак ты! У меня там восемьдесят бойцов из роты легло.

Я понял, что сейчас рассказ прервется на самом интересном месте, так и не начавшись, и пошел на попятную:

– Дед, ты мне лучше про Прохоровку расскажи. Ты правда там был?

– Был.

– И из танка стрелял?

– Какого танка? Я ж всю войну в пехоте прослужил.

– Да ладно, дед, все знают, что под Прохоровкой произошло крупнейшее танковое сражение! Где наши танки шли на таран с немецкими. Это в любой книжке написано!

– А я под Прохоровкой сидел в окопе.

И так он это сказал, что я понял: действительно сидел. Голова у меня взорвалась. Прохоровка. Танки. Откуда там быть пехоте?

Дед тем временем уговорил уже полбутылки, и взгляд его сделался совсем хитрым.

– Вот ты мне скажи, внук, что такое пятое августа?

Ну, это у нас все знают. День первого салюта в честь освобождения Орла и Белгорода. Я выдал информацию.