– А где фашисты наступали на Курской дуге?

– Под Понырями и под Прохоровкой, – не задумываясь ответил я.

– Ну-ка, достань атлас и посмотри.

Атлас у нас шикарный, офицерский. Масштабом тридцать километров в сантиметре. И отдельный том с картами военных операций всех войн двадцатого века. Я их все детство разглядывал. Я достал атлас, раскрыл его на нужной странице.

– Ничего не замечаешь? – все так же хитро спросил меня дед, выпивая очередную стопку.

Я понял, что он меня обманывает. Только вот где?

– Сколько от Прохоровки до Белгорода и сколько от Понырей до Орла? – смилостивился дед над моей тупостью.

– Сорок пять километров от Прохоровки и семьдесят пять от Понырей.

Сказать-то я это сказал. Но до меня самого стало доходить, что до Орла, получается, раза в два дальше топать. А дед добил меня окончательно:

– Нас после Харькова в глубокий тыл отправили на доукомплектование. От нас до линии фронта было километров тридцать.

Географическим кретинизмом я не страдаю.

– То есть пятнадцать километров до Белгорода и семьдесят пять до Орла прошли за одно и то же время?

– А когда началась Курская битва, напомни?

– Пятого июля, – автоматически сказал я.

Ну да, это же так просто – заучить дату. «Цитадель» началась пятого июля с превентивного артиллерийского удара советских войск, Орел и Белгород взяли пятого августа, война закончилась девятого мая. Даты, они такие – их запоминать легко! Мы месяц шли пятнадцать километров до одного города и семьдесят пять до другого.

Дурацкое редакторское задание превратилось в тайну. Мне стало по-настоящему интересно. Дед, уже хороший, сидел и ухмылялся. Он знал, что удалось меня подцепить.

– Ладно, давай по порядку.

Мы уже знали, что началось наступление: пушки вдали грохотали вторые сутки. А с утра через наши позиции повалил народ, пошла техника. Однородной массой пошли, недисциплинированно. Совсем как весной под Харьковом.

Стало понятно, что атакуют немцы.

У меня в роте больше половины новичков, и на них эта картина произвела впечатление. Я с ротным политруком обходил каждый окоп и пытался настроить людей на боевой лад. Получалось плохо.

К вечеру появились немецкие танки, вместе с нашими бегунами пошли. Бегуны по кустам, а танки прямо на позиции третьего взвода. Там как раз пригорочек был.

Мои бойцы держались, отстреливались кто как мог. Нескольким танкам даже подбили гусеницы. А что еще мы могли сделать теми пукалками, что у нас есть? Связь с полком оборвалась.

Когда начало темнеть, третий взвод свои позиции оставил. На пригорке окопались немецкие танки. Фашист не жалел патронов и поливал ходы сообщения огнем. Я собрал остатки третьего взвода и пулеметный расчет первого рядом с собой, подготовил бутылки, связки гранат и стал ждать. У меня тогда во втором взводе десяток бойцов из-под Харькова еще были живы.

Я понимал, что это последний бой, последняя атака. Я настраивал бойцов. Нам хотя бы три танка подбить, и тогда не напрасно умрем. Контратаку назначил на двадцать два ноль-ноль.

А без пятнадцати десять в мой блиндаж ввалились трое непонятных мужиков в странной пятнистой форме. Я схватился за ТТ. Как так, моя рота готовится к бою, все в боевой готовности, на страже, а эти прямо в мой блиндаж. Значит, фашисты за языком пришли!

– Ну что, пехота, в штаны наклали, как танки увидели? – насмешливо спросил их главный.

У меня от сердца отлегло.

– Игорь, – представился он мне, протягивая руку для рукопожатия.

– Алексей, – поздоровался я с ним.

– Значит так, командир, на вашем бугре стоят семь танков. Четверки. Окопались, суки, ждут свою пехоту. Утром вам хана. Понимаешь?

Чего уж тут непонятного.

– Мы сейчас сходим туда и тихонько всех убьем. От тебя требуется через двадцать минут открыть огонь в сторону холма из всего, что имеешь. Только бери чуть выше, чтоб нас не зацепило, хорошо? И сам не суйся.

То, как этот Игорь говорил, заставляло верить. Подчиняться. Я сразу увидел в нем человека, провоевавшего не один год. Может быть, даже на Халхин-Голе или в Испании.

Я кивнул.

– Ну ладно, удачи. И за бойцов у входа не бойся. Они живые.

Странные мужики вышли из блиндажа. Я бросился за ними, но увидел лишь двух часовых, лежащих без движения. В общем, с незнакомцами все стало ясно – разведка. Дивизионная, а может, и армейская.

Я нашел политрука, объяснил задачу, сверил часы. Надо было переназначить дату атаки. В двадцать два десять два моих взвода открыли огонь по танкам. Ответный огонь длился минуты три. Потом взорвался один танк. Потом второй.

Я поднял бойцов в атаку.

Когда мы добежали до позиций третьего взвода, горело четыре танка: два стояли без движения и два отползали, яростно отстреливаясь. Мои бойцы залегли в наших окопах, а я сквозь огонь пожара увидел такую картину: трое тех странных мужиков, заслонившись от отходящих танков горящими и неподвижными машинами, поставили перед собой на колени двух фашистов и что-то им говорят.

Я понял, что они сейчас их убьют.

Наш политрук тоже это понял.

Мы выскочили под пулеметным огнем и побежали к этим разведчикам.

– Отставить! Нельзя! – орал политрук.

Я на ходу пытался расстегнуть кобуру ТТ. У меня почему-то не получалось.

Мы добежали до мужиков.

– Ну что, сука, кончилась игрушка? – спрашивал Игорь одного из фашистов.

Я еще подумал, что так бывает. Нам всем есть из-за чего мстить. Очевидно, что у Игоря убили кого-то, и он сейчас сводит счеты. Но это все равно неправильно. И надо просто найти нужные слова, объяснить…

– Это неправильно! Вы не можете! – заголосил фашист по-русски. – Этого нет в договоре!

– Ну, извини, – улыбнулся Игорь. Я видел эту улыбку в отсветах пламени, и мне стало все ясно.

В следующую секунду Игорь выстрелил фашисту в лоб. Политрук дернул меня за руку и повалил в окоп. Я успел увидеть, как от выстрела взорвалась черепная коробка фашиста. Это было так…

Я посмотрел на политрука:

– Федор Маркович?

Я спрашивал у него, как это так. Последние три месяца я сам регулярно проводил политические беседы с бойцами. Мы воюем не с немцами. Мы воюем с фашистской сволочью, обманувшей немецкий народ. Любой немецкий солдат, поднявший руки, должен быть взят в плен и доставлен соответствующим органам. За каждого пленного солдат получает поощрение. Мы воюем не с людьми, мы воюем с врагом.

А тут такое. Без суда и следствия пулю в лоб. Я уже убивал фашистов. Отстреливаясь в горячке боя, хладнокровно целясь из окопа, один раз в рукопашной. Но я первый раз видел, как советский человек убивает кого-то так…

– Он русский, Леша, – ответил мне политрук, имея в виду фашиста.

Через пару минут в утихающей трескотне пулеметных очередей я услышал еще один выстрел. Политрук пошел по ходам сообщения к роте наводить порядок. Еще минут через десять мимо меня пробежало несколько бойцов – восстанавливать линию обороны. Потом подбежал ординарец: восстановилась связь с полком, и надо было доложить обстановку.

Я был на войне уже четвертый месяц. И первый раз увидел, как человека убивают хладнокровно, в упор, не испытывая ярости или ненависти. С издевательской фразой: «Ну, извини!»

Я доложил в штаб о прорвавшихся танках, о том, что атака отбита, о потерях. Огрызнулся, что можно прийти на позиции третьего взвода и пересчитать фрицев, и сообщил, что готов отдать свою жизнь за родину. От меня отстали.

В мой блиндаж опять ввалились эти непонятные трое, теперь уже вместе с политруком.

– Нельзя убивать пленных! – сразу же набросился на них Федор Маркович. – Это ценный источник информации. Вам вообще расстрел грозит за такое самоуправство. Как мы теперь узнаем, что это за дивизия и какие у нее планы?! Понимаете?

Игорь посмотрел на него спокойно и сказал:

– Это танковая дивизия СС «Адольф Гитлер». Ее задача – прорваться к Прохоровке с целью создания глубокого котла.