Русик угрюмо молчал.

Снова поманипулировав бруском, инопланетянин раскрыл большой, на четверть комнаты, видеостолб и принялся лениво перелистывать кадры. Вот Русик закладывает флешку в почтовый ящик – под перила на крыльце торгово-распределительного центра. Вот стоит на стреме у дверей склада, пока коллеги-налетчики шарятся внутри. Вот нажимает кнопку на пульте взрывателя…

– Н-да, – сказал инопланетянин и закрыл видеостолб. Выдержал небольшую паузу и заговорил снова: – Вот скажи, Хряпа, ну чего тебе, так тебя через это самое, не хватает? Жрать нечего? Жить негде? Среда обитания подкачала? В дерьме же сидели до нас! Друг друга грызли, жрали дрянь всякую четвероногую. Родились на помойке, выросли на помойке и сдохли бы на помойке, если бы не мы. Или не так?

Молчал Русик. Чертов инопланетянин словно мысли недавние озвучивал, но признаваться в этом самому себе почему-то не хотелось.

– Мы вас из помойки вытащили, отмыли, накормили, работой обеспечили. Живи – не хочу. А вы магнитопланы взрываете, скоты неблагодарные! А, Хряпа? Скажи что-нибудь, не молчи. Подведи под свои действия хоть какую-нибудь идеологическую базу, не то придется тебя счесть тупым патологическим террористом. А тупых, если ерепенятся, мы уничтожаем. Тихим тупым быть не возбраняется – работай, не бузи, живи в свое удовольствие. А бузотеры нам не нужны. А, Хряпа?

– Идейных вы, можно подумать, награждаете, – пробурчал Русик недовольно.

– Ага, я так и знал, – оживился инопланетянин. – Не тупой! Давай, давай, продолжай! За что боретесь?

Русик немного подумал и пробормотал:

– За свободу.

К сожалению, Русик прекрасно понимал, что за этой короткой фразой по большому счету ничего не стоит. Это просто два слова, не несущие ни малейшей смысловой нагрузки, да к тому же одно из них – вообще короткий предлог, по определению лишенный содержания. Лозунг для баранов, неспособных думать самостоятельно. Баранам нужны только такие лозунги – от необходимости думать они звереют и превращаются в хищников, сохраняющих от баранов лишь непробиваемую тупость, доведенную до запредельной свирепости.

– За свободу, – повторил инопланетянин и тут же уточнил: – От чего?

– От оккупантов.

– Ну, допустим, – согласился инопланетянин. – Допустим, что ваша борьба увенчалась успехом – нам надоело, мы на все плюнули и ушли с Земли. Что дальше?

– Будем жить сами.

– Как? Как раньше?

Русик немного поразмыслил и скрепя сердце согласился:

– Да. Иначе, думаю, не получится.

– То есть опять бардак, беспредел, бандитизм, неравенство, грязь, радиация, свалки, голод? Так?

Русик еще подумал и снова согласился:

– В конечном итоге, видимо, так.

– То есть ты желаешь себе, а заодно и миллионам законопослушных землян вместо размеренной, сытой и безопасной жизни голодное прозябание? Под знаком пресловутой свободы, которой, кстати, почти никто в конечном итоге не получит?

Русик насупился. Собственные размышления последних месяцев, будучи озвученными, не стали ни понятнее, ни милее.

– Я тут глянул на анимацию твоих настроений – ты ж умный парень, в принципе все понимаешь и сам не веришь в то, что говоришь, в свободу эту вашу долбаную. Так ведь? Давай без дураков – не веришь ведь?

– А даже если и так?

– Пытаюсь понять, зачем тебе все это. Зачем рисковать быть пойманным и наказанным, если борьба ваша все равно ни к чему не ведет.

– Зачем… – пробормотал Русик. – Откуда я знаю зачем.

Это было чистой правдой. Однажды начав партизанить, он просто не смог остановиться, хотя это было бы наиболее разумным выходом. Особенно после того, как пришло понимание: к победе такая борьба заведомо привести не может.

– Я дерусь, потому что дерусь, – усмехнулся инопланетянин. – Это так по-человечески!

Русик угрюмо молчал.

– Ладно, с тобой в принципе все ясно. Наказывай тебя, не наказывай – все равно ведь в конечном итоге опять пойдешь магнитопланы взрывать. Сам вряд ли организуешься, но на твой век обязательно найдется очередной Жвал – таким подобные тебе органически необходимы. Стало быть, тебя разумнее будет…

Инопланетянин многозначительно умолк, хотя Русик, похолодев, уже приготовился услышать слово «устранить».

– …использовать, – наконец-то завершил фразу инопланетянин. – По-умному.

Русик от облегчения чуть с табурета не свалился. Не хотелось ему умирать. Даже за недостижимую свободу. Инопланетянин, похоже, наблюдал за его реакцией. Во всяком случае, он чего-то ждал, возможно, каких-нибудь слов.

– По-умному – это как? – хмуро спросил Русик. – В соглядатаи? Или в полицаи? Так я комплекцией не вышел в полицаи.

– А в соглядатаи? – переспросил инопланетянин с откровенным любопытством.

– Я ж засвечен, – пожал плечами Русик, не сомневаясь, что его поймут. – Кто мне теперь поверит? По крайней мере, в первое время. Да и не буду я стучать – противно это. Для виду, может, и соглашусь, но на деле…

«Боже, зачем я это говорю?» – подумал Русик, снова внутренне холодея.

– Не обязательно тебя использовать здесь же, – проворчал инопланетянин.

– У нас была связь с группами из других городов, – вздохнул Русик. – Информация о провалах считалась важной. Обо мне уже знают.

«Вот ты и запел, – внезапно сообразил Русик. – Вот и застучал. Сам. Без нажима. Надо же, как он меня ловко…»

– Мелко берешь, – заявил инопланетянин, снова берясь за свой брусок на столе. – Мелко, господин будущий оккупант!

Повозившись, инопланетянин снова обратился к Русику:

– Ну что? Двухмесячные курсы и должность в оккупационной администрации. Поначалу, конечно, работа несложная, но по ходу дела освоишься, задатки у тебя есть и неплохие. Такие дела, Хряпа.

– Все-таки в полицаи, – хмуро произнес Русик.

– Не в полицаи, – поправил инопланетянин. – Я же сказал: в оккупанты. Может, ко мне домой, может, еще куда – там разберемся. Думаешь, у меня дома не аналогичная хрень? Если бы не оккупационный режим, та же помойка и беспредел, только понаприлетевшие люди-оккупанты и спасают. Любое общество, Хряпа, – это тупое и безмозглое стадо, которое без пастухов неизбежно сползает с одной стороны в терроризм, с другой – в толерастию, а что одно, что другое – социальная смерть. Нет, братец, только оккупация, только пастухи, другого пути нет, обитаемый космос давно освоил эту модель, и менять никто ничего не намерен. Стадо и пастухи, вылавливающие из стада других потенциальных пастухов с шилом в одном месте и нежеланием существовать в неге и сытости. Кажется, таких у вас называют пассионариями. Так-то, Хряпа. Смирись.

И громче:

– Конвой!

Десять минут ходу – и плечо начинало чувствовать корявость давившей на него деревяшки. Деревяшка и была корявой: нормальные ручки в спешке не сделаешь, и так едва оторвались. Николай вздохнул поглубже – думать бы о хорошем. Вот, например, уже час идут под соснами – кроны высоко, никаких кустов, летом здесь сухо и хвоя. До этого пробирались через ольховник, носилки на руках тащили, теперь их хоть поднять можно, плечом подпереть.

Третий день отряд шел на северо-запад. Медленно, еле полз. Да и отряд ли? Четыре человека осталось. Николай – студент второго курса учительского института, Игнат – злой неповоротливый дядька с бородой и вечно простуженным носом. Еще Сашка – говорит, что семнадцать, но врет, конечно. Сашка нес два автомата и почти пустой рюкзак. Мужики тащили самодельные носилки со Степанычем. Тот бредил, невнятно бормотал, вдруг вскрикивал, а иногда, что было страшнее всего, начинал громко петь. И при пении – только при пении – у него изо рта поднимались большие красные пузыри.

Николай шел впереди и радовался, что пузырей ему не видно. А Игнат… Игнату все равно, только выматерится лишний раз.

Там, в арьергарде, Сашка посмотрел на часы:

– Пять часов, привал! – Заранее договорились не останавливаться слишком часто.