Тем не менее Русик поспешно полз за Жвалом, не жалея локтей и коленей, а когда доползли, как червяк в нору, заполз в схрон. Костыль вполз последним, а резерв в лице Шустера прятался тут изначально. С тихим шелестом опали край маскировочной сетки и заранее выложенная на него охапка сухих листьев.

– Кто вякнет, – еле слышно предупредил Жвал, – лично придушу и в реактор спущу!

В его голосе было столько угрозы и первобытной ненависти, что Русика передернуло.

Ответить Жвалу не решился никто. Очень скоро Русик перестал слышать даже дыхание товарищей и чувствовал их присутствие только по теплу справа и слева, потому что лежали вплотную, как патроны в обойме.

«А лавсанол-то остался в кустах, у самого края», – запоздало сообразил Русик, а еще секундой позже понял, что последняя его надежда на спасение истаивает без следа.

Повязали их минут через десять – без особых ухищрений, скучно и буднично. Шибанули паралитиком прямо под замаскированный навес, разметали покрытие и жерди и вынули из канавы по одному, снулых и беспомощных, как новорожденных котят. Правда, в отличие от котят, обездвиженные партизаны все слышали, кое-что видели и в полной мере сознавали, что с ними происходит. Но от этого было только хуже.

Еще минут через десять все трое оказались в грузовом отсеке магнитоплана. Русик даже успел заметить, что пол там застелен хорошо знакомым лавсанолом, без сомнений, прихваченным киберами из лесополосы.

Чужие никогда не оставляли техногенный хлам на природе, да и добром разбрасываться было не в их правилах, тем более партизаны пользовались не абстрактным лавсанолом, а трофейным, пару месяцев назад добытым в ночном налете.

На магнитоплане до города было рукой подать, и уже через четверть часа их, а заодно и троицу из авангарда, привезенную вторым магнитопланом, перегрузили на тележки наподобие больничных и куда-то повезли.

Вскоре Русик убедился, что, хотя при новом режиме ничего похожего на полицию и не существовало, зато существовало нечто очень похожее на тюрьму. Насколько мог судить изо всех сил скашивающий глаза Русик, всех поместили в отдельные камеры.

На нарах пришлось валяться часа два, прежде чем к телу начала возвращаться чувствительность. Сесть Русик смог на исходе третьего часа. Тело плохо слушалось и гнулось, но не это сейчас занимало Русика больше всего. Он изо всех сил пытался поверить в то, что напуганное близкой смертью естество избрало в качестве спасительной соломинки. А естество придерживалось незатейливой догадки: если не убили сразу – значит, партизаны зачем-то нужны инопланетянам живыми.

Русик прекрасно помнил, как в самом начале вторжения киберы стирали с лица земли целые воинские части. Не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав. Или как крейсеры чужих обращали в мешанину земли, камня и железа позиции доблестных коммандос, которые до атаки казались действительно неприступными.

Инопланетяне были пугающе рациональны и никогда-никогда не оставляли в живых тех, кого начинали уничтожать. А тех немногих, кто был им зачем-то нужен (находились и такие), они просто захватывали в плен, даже не пытаясь работать на поражение. Но с другой стороны, всех, кто тогда имел смелость оказать сопротивление, чужие уничтожали быстро и безжалостно. Действия же партизан ничем иным, кроме как сопротивлением, названы быть не могли.

Неужели за годы оккупации настроения чужих изменились? Или изменились цели и методы их достижения?

Не исключено, правда, что инопланетяне могли устроить публичную казнь в устрашение и назидание, дабы остальным землянам неповадно было партизанить. Но Русик старался гнать эту мысль прочь.

Припертому к стене разуму легко обмануться, особенно если он сам этого страстно желает. А умирать, наоборот, не желает. Жить хотелось безумно и трепетно, хотя внутри зрели противный холод и гулкая пустота.

Дверь отворилась часу примерно на седьмом-восьмом – Русик потерял чувство времени и точнее сказать не мог. На пороге возникли два амбала, очень похожие на еженедельных гостей из службы охраны порядка.

Русику заломили руки за спину и повели к выходу. Один из амбалов хмуро процедил сквозь зубы:

– Допрыгался, гаденыш?

В принципе, Русик мог бы и возразить: мол, кто больше гаденыш – партизан или прихвостень оккупантов? Однако решил, что благоразумнее будет промолчать. А тут еще второй амбал столь же хмуро посоветовал коллеге заткнуться. В общем, шли молча. Русик изо всех сил надеялся, что не на казнь, а для начала на допрос. Надежды, к счастью, оправдались.

Русика привели в круглую (точнее, цилиндрическую) комнату без окон. По центру нее из пола, словно гриб, рос низкий табурет. Ближе к краю рос гриб побольше – стол, у которого дожидался инопланетянин в белоснежных, как магнитоплан, одеждах. Кресло его росло не из пола, а вроде бы из стены.

Впервые в жизни Русик видел одного из новых хозяев Земли так близко. Инопланетянин был ниже большинства людей, зато заметно шире. Ног у него было две пары, но не как у кошечек-собачек, передние и задние, а поперек – левая пара и правая пара. Причем перед тем, как присоединиться к туловищу, они сливались в единый отросток, отчего инопланетянин смахивал на заурядного гимнастического козла.

Головы инопланетянин не имел вовсе, зато имел на условных плечах пару выростов, тоже напоминающих грибы, только не в виде кресел с круглой плоской шляпкой, а наподобие сморчков – с конической. Сморчки эти вроде бы выполняли роль глаз и ушей и еле заметно шевелились и сокращались, меняя толщину и длину. Имей они кольчатую структуру, вероятно, смахивали бы на дождевых червей, высовывающихся из земли. Но кольчатой структуры эти отростки не имели, отчего более всего походили на два фаллоса в начальной стадии возбуждения.

То, что заменяло инопланетянам руки, скорее являлось щупальцами с четырьмя условными пальцами. Располагались пальцы по принципу четырехлучевой звезды – под прямым углом друг к другу. То есть у каждого пальца был один противоположный и пара полупротивоположных. Точно из центра звезды-ладони торчали короткие тычинки, числом около десятка, из-за чего щупальца инопланетянина живо напоминали то ли цветок, то ли какое-то морское существо вроде актинии.

Понятно, что инопланетянин не был голым – он носил одежду, скроенную по форме его тела. Однако, поскольку оно разительно отличалось от человеческого, назвать это облачение одеждой можно было лишь с точки зрения логики – ощущения не находили никаких аналогий.

– Ну что, партизан, – злорадно произнес инопланетянин, обращаясь к Русику, когда амбалы удалились. – Попался?

Инопланетянин говорил на чистейшем русском, будто какой-нибудь абстрактный Федя из соседнего цеха, и не похоже, чтобы это его сколько-нибудь утруждало. Русик не знал, помогает ему в этом какая-нибудь умная инопланетная машинерия или просто чужие способны к языкам. Какая, в сущности, разница? Главное, что речь его была понятна – и не только в плане словесно-понятийной нагрузки. С эмоциональной составляющей тоже все было в порядке: интонации Русик, по крайней мере, улавливал без труда. Не доставало только мимики, но тут уж, как ни изворачивайся, без шансов, поскольку инопланетяне не имели ни лиц, ни голов. Даже рта Русик, глядя на оккупанта, не мог найти – голос исходил прямо из широченного тела, откуда-то из-под одежды, но глухим при этом не казался.

– Присаживайся, – инопланетянин указал одним из пальцев левой руки на табурет в центре. – Допрашивать тебя буду.

Русик без возражений повиновался.

Инопланетянин поманипулировал лежащим на столе брусочком песочного цвета – над столом раскрылась голографическая панель.

– Так-сь… Хряпунов Руслан Андреевич, две тыщи пятого года рождения, оперативный псевдоним – Хряпа. Боевой стаж без малого два года.

«Ого, уже два», – подумал Русик отстраненно.

– Состоял в группе Николая Жваленко – оперативный псевдоним Жвал. Боевые специальности – связной, разведчик, подрывник. Девятнадцать операций, включая нападения на склады и подрыв рейсовых магнитопланов. В миру укладчик готовой продукции на фабрике измерительных приборов, два взыскания, семь поощрений – в основном за образцовый быт. В смысле поощрения – за образцовый, взыскания, по крайней мере, первое – наоборот, за бардак в жилище. Все верно?