С этим в отряде соглашались не все. Сережа тоже рад бы оказаться в числе несогласных, но никак не мог понять про самого себя: он-то кто есть? Тот, кто взрывает мосты (а их таки взрывали, пусть пока без него, и эшелоны под откос пускали, и фрицев убивали), или спасенный еврейский ребенок?

Однако это до осени главная проблема с побегом была – решиться на побег. Теперь давно уже так просто не убежишь, и сложно тоже. Разве что кто-нибудь из ответственных за охрану согласится закрыть глаза… золотым веком…

И действительно нашелся такой. Черномундирный эсэсман в довольно высоком чине, поэтому его смеженные веки могут спасти многих. Но и элемента под названием Аурум на них потребуется много.

Вот такие чудеса.

– Ага, – вполголоса произнес Акимыч, сбрасывая санную лямку. Топорик уже был у него за поясом. – Жди. Подходить не надо – если все ладно, сами подойдем.

И легконого, как мальчишка, выбежал на прогалину, навстречу тем троим, что уже ждали там.

С двумя поздоровался запросто, с третьим – как с незнакомым. Тот и стоял малость наособицу, а ростом был тут выше всех, плечи широченные, топор за опояской как-то особенно ловко прилажен… Наверно, он и есть ответственный за Аурум.

Что это будет: колечки, николаевские червонцы? Может, и золотые часы…

«Или золотые зубы», – вдруг словно шепнул кто-то незримый, обжег ухо ледяным дыханием. Сережу передернуло: он знал, что такие вот простые советские колхозники сплошь и рядом поспевают к расстрельным ямам в первую же ночь, даже прежде полицаев.

Не может быть. Да, есть и такие, но в партизаны они не идут.

Все четверо, коротко переговорив, уже приближались, верзила по-прежнему держался осторонь. Ох, не тюкнул бы он сейчас Акимыча по маковке: до сих пор все было на доверии, но вдруг Аурум и вправду сводит людей с ума…

Сережа демонстративно положил руку на обух своего топорика, отлично понимая, насколько мало от него, если что, будет толку.

– Все в порядке, Сергей Аркадиевич, – уважительно, без тени улыбки произнес Акимыч. – Смотрите, оценивайте.

– Ну, здравствуй, барин молодой, – наоборот, с улыбкой сказал первый из нижнеконецких, рыжий, как костер. – Смотри-смотри, оценивай! Разглядишь аль подсветить?

Тяжело звякнувший сверток из-за пазухи достал не он и не высокий широкоплечий (тот так и остался в нескольких шагах позади), а второй партизан, вовсе не примечательный.

– А есть чем, Конон? – негромко спросил Акимыч.

– Да отчего ж нет? – словоохотливо удивился рыжий. – Свечечка-восковка при мне, ай, хороша! Сейчас и затеплю…

Восковка. Да, свечи от нижеконецких тоже получали, еще с самой первой менки.

– Не надо, – мотнул головой Сережа. Закат еще чуть подкрашивал небо красным, а от нетронутого чистейшего снега все вокруг было белым-бело. Дрожащее пламя свечного фитиля только помешает.

Было бы чему мешать. «Не слишком умничай, поменьше говори»…

Какое счастье: в свертке не вырванные у мертвецов зубы. Россыпь монет и пара… это еще что? Ну, украшения какие-то. Ладно, потом.

Он осторожно поворошил монеты. Удивился: ни одной десятки с профилем последнего царя, все какое-то разное. А, вот наконец профиль… но он женский. Щекастая тетка Б•М•ЕЛИСАВЕТЪ•I•IМПЕРАТРИЦА. И цифры: 1749. Ого!

Двуглавый орел с короткой палкой в правой лапе и яблоком в левой. Пухлый крест без орла и без профиля. Изящного вида фигура в полный рост, хотя монеты с ней меньше и легче всех остальных; в руке… не понять, что в руке: похоже на букет или веник; надпись, кажется, по-немецки. И снова большие монеты с горделивым профилем, вроде бы мужским, но незнакомым. Буквы опять немецкие.

– От мусье наследство, – не слишком понятно объяснил рыжий партизан. Остальные двое помалкивали.

Ага. Ну, значит, французские буквы. Гитлер и по Парижу потоптался: мог кто-то из воевавших там привезти награбленное с собой.

Сережа потянулся к украшению. Медальон – вот как оно называется.

– И эти тоже, – с удовольствием кивнул рыжий.

Будет очень плохо, если медальон откажется раскрываться. К счастью, его почти бумажной толщины золотая крышечка сразу распахнулась. Внутри…

– А вот сейчас, Конон, подсвети, пожалуйста, – сухо произнес Сережа, впервые в жизни обращаясь ко взрослому на ты и без отчества.

Тот достал кресало и, со второго удара запалив фитиль маленькой, словно игрушечной, свечки, приблизил ее к медальону. Намного лучше видно не стало (портрет какой-то, эмалевый: женщина и ребенок), но Сережа удовлетворенно кивнул.

Открывать второй медальон он остерегся, но взвесил оба на ладони и вновь кивнул с понимающим видом. Зная, что монеты пробуют на зуб, поочередно взял несколько, стараясь выбирать разные, и осторожно прикусил каждую. Трое нижнеконецких партизан при этом напряженно засопели и придвинулись вплотную, переводя дух по мере того, как золотые кружочки возвращались на тряпицу.

– Годно, Сергей Аркадиевич? – будто бы с волнением спросил Акимыч. Сережа прежде и не подозревал в нем таких актерских способностей.

– Годно, – по-прежнему сухо ответил он.

– Вот и лады, – теперь в голосе Акимыча, никто бы не усомнился, прозвучало подлинное облегчение. – Ну все, мужики, принимайте оговоренное. Конон, ты свечечку-то не туши – чай, послужит еще, церковная…

– Чего – лады? – вдруг прогудел третий, рослый, и двое остальных, уже сунувшихся было к волокушам, опасливо приостановились. – Вы вообще чьих будете?

– Ты это, Маркел… – нерешительно начал рыжий.

– Чай, тридцать лет уже Маркел. И не к тебе вопрос. Вы, стало быть, кто?

За обушок он не брался – тут вообще все, кроме Сережи, старались держать руки от топоров подальше. Но сквозь темнеющий воздух вдруг словно бы разом проступил абсолютный мрак.

– Туг на ухо, детинушка? – ласково, будто с неразумным подростком, заговорил Акимыч. – Не слышал, как…

– Тебя, старый лисовин, я слышал. А теперь давай мальца послушаем, – Маркел качнул бородой в сторону Сережи.

Похоже, первое впечатление оказалось правильным: могучий партизан действительно был ответственным за Аурум, пускай не нес его.

– Отряд Дениса Давыдова! – ответил Сережа тем же тоном, что и Конону: сухо, почти надменно. – Знаешь о таком?

– А, – это было, как если в закипающий над костром котелок вывалить охапку снега: Маркел сразу присмирел. – Знаю, кто ж не знает.

И, избегая встречаться с Сережей взглядом, шагнул к ближайшей волокуше.

То-то. Давыдовцев знают все. И понимают, что шутки с ними шутить – себе дороже.

Когда они добрались до места, где собирались ночевать, было уже совсем темно. Шли почти налегке, с полупустыми заплечными мешками, а золото не вес, но Сережа совсем выбился из сил. Опустился на нарубленный Акимычем лапник, спиной прислонился к выворотню.

– Сейчас, сейчас, паря, – старик торопливо, но ловко сооружал костер. – Сейчас отогреемся…

Сереже едва хватило силы улыбнуться: Масквой Акимыч его больше не звал. И не станет.

Ночное небо по-прежнему было затянуто облачным пологом, и снова в нем виделся разрыв – больший, чем вечером. Узор звезд там складывался в целых два треугольника.

На их пересечении тускло мерцала едва заметная звездочка. Сережа вдруг представил, что это он.

– Как, борода? – втроем две волокуши не потащишь, Конону сейчас груза не досталось, потому он был особенно весел. – Умыли тебя, а? Вот и славно, вот и правильно!

– Ну, умыли, – без злобы ответил Маркел. – Так прощупать их надо же было – али, скажешь, нет? Капитан ведь настрого приказал…

– Ох, придержал бы уж язык, борода два уха! Господин капитан – он, чай, с его благородием Давыдовым вторую войну бок о бок…

Третий партизан, так за все время не сказавший ни слова, молчал и сейчас. Шагал по снегу, тащил салазки, смотрел на звезды, что прямо над головой.

И улыбался.