(Некоторые старики этим были очень недовольны, а бородатый Смоленскер, который требовал, чтобы к нему обращались «реб Смоленскер», даже попробовал иметь с командиром серьезный разговор. Тот, правда, сразу сказал как отрезал: «Тут у нас лес и мороз решают, что трефное, что кошерное – ясно, ребе? Лес, мороз и я. Повторять не буду». И не пришлось.)

Самим нижнеконецким нужна была прежде всего обувь и одежда потеплее. Плюс самогон, как без него, он сейчас во всех расчетах товар товаров: между отрядами, с деревенскими… меж деревенских и полицаев, когда… Даже немцы не брезгуют.

Еще сахар брали охотно. И фуражное зерно – что позволяло вычислить кое-что из того, о чем не спрашивают, но… ладно. Оно и по конине понятно: не очень тайно нижнеконецкие живут. Впрочем, на место встречи приходят осторожно и издали, а остальное – их дело.

Почему-то топоры им тоже были нужны. Это ведь не оружие, так что на менку, когда получалось, привозили без опаски, точнее, куда с меньшей опаской, чем полушубки, насчет которых всегда был риск: если опознают как военный или, того хуже, трофейный – всё. С сапогами тем паче виселица, они почти все трофейные.

Но сейчас дело было вовсе не в топорах или сапогах…

Теорема заболела, Аксиома плачет,

Рядом Алгебра в обнимку с Косинусом скачет…

Вот насчет Косинуса всегда было ясно, что если писать, то с заглавной: песенная поэма «Смерть Геометрии» посвящалась персонально ему, всю школу измучившему своей придирчивостью. А эту строчку Сережа сам придумал.

Он улыбнулся и почувствовал, как из треснувшей губы на подбородок стекает капелька крови.

Косинус, Константин Семенович, был его персональным проклятием. Не как математик, а, так вышло, как чертежник: еще и этот предмет вел. Сереже уже и отец, инженер, помогал украдкой, а все равно после годовых экзаменов пришлось не праздновать со всем классом, а чертить, чертить… Безотрывно. Полторы недели.

Не может быть, чтобы из-за поэмы. Ну кто ему расскажет?

Недосданные за год чертежи он принес Косинусу на дом. Тот долго и очень внимательно просматривал их со странной усмешкой, что-то напевая про себя без слов невыразимо фальшиво, и Сережа вдруг с большим опозданием сообразил: напевает учитель именно мелодию поэмы. Той самой.

Результат Косинус объявлять не спешил. Предложил чаю, расспросил о планах на лето. (Сережа, изнывая, весь на нервах, совершенно не помнил, что ответил ему и даже пил ли чай.) А потом сказал: «Молодец!», аккуратно сложил чертежи вместе и вдруг порвал их одним движением.

Оценку, правда, поставил, и даже хорошую. Ну, может, Константин Семенович слышал только мелодию, кто-то при нем случайно напел ее без слов.

Повезло.

Или наоборот: отправь тогда Косинус все перечерчивать, к бабушке Сережа бы поехал только в конце июля.

То есть вообще не поехал бы…

– Эй, Масква, не спи!

– Не сплю, – буркнул Сережа. На минуту приостановившись, нашел в себе силы снять рукавицу и, не сбрасывая с запястья ремешок лыжной палки, сунуть руку в широкий внешний карман. Бережно донес до лица тряпицу с ломтем замерзшего хлеба, развернул ее перед самыми губами.

Пятная тряпицу кровью, засунул корку в рот целиком. Жевал уже на ходу, с натугой, не давая времени оттаять.

Акимыч замедлил шаг, позволяя сократить расстояние.

– Тут выворотень хороший, – он кивнул куда-то в сторону. – И дровец малость запасли с прошлого раза. Ночевать будем.

– Сейчас? – вяло удивился Сережа. Он почти был готов поверить, что как-то ухитрился не заметить встречу с нижнеконецкими – и вот они уже идут назад, а перед глазами сумерки не нынешнего вечера, а завтрашнего утра. Хотя тогда почему – ночевать?

– Ошалел? На возвратном пути. До места еще… так… три поворота. За час добредем.

Волок петлял постоянно, следуя далеким изгибам реки и капризам неровно замерзающих болот, так что Сережа понятия не имел, о каких поворотах идет речь и как Акимыч вообще ориентируется. Не по небу же!

Солнце, давно уже спустившееся ниже леса, косо багрянило сплошной облачный покров – поди тут разбери, где запад, когда полнебосвода пылает. Лишь справа виднелся небольшой разрыв, через который проглядывали три ранних звезды, и ни одна из них совершенно точно не была Полярной.

«Смерть Геометрии», – подумал Сережа, глядя на почти равносторонний звездный треугольник.

Наверно, когда Геометрия умирает, над ее могилой ставят не крест и не пятиконечную звезду, а какую-нибудь такую фигуру.

Он покачнулся.

– Не спи, Масква, – пробормотал Акимыч, мерно переставляя лыжи. – Когда будем с этими говорить, не спи…

Насчет золота командир попросил разузнать у нижнеконецких просто от отчаяния. Но неожиданно оказалось, что оно у них есть – и это до крайности смутило тех, кто обычно ходил на менку. Их было только четверо, все – местные колхозники, мужики опытные, в возрасте… но темные: золота никто из них прежде в глаза не видел и в руках не держал.

То есть те, кто видел и держал, в отряде имени Дениса Давыдова имелись. (Тот же Смоленскер со скромным достоинством признался, что в «старое время» узнавал время не иначе как по трехкрышечному хронометру с музыкальным звоном от самого Генриха Мозера: «Во-от такая золотая луковица!» – и руками развел, как удачливый рыбак; потом спохватился и уменьшил размер с щуки на плотвицу.) Однако никого из них нельзя было послать по волоку на лыжах.

А Сережу можно, хотя он насчет золота знал в основном, что это Аурум – элемент из таблицы Менделеева под номером… а вот и номер забыл…

Самогон, разлитый по литровым бутылям: стекло – тяжкий и пустой вес, но негде взять другую тару. Правда, Акимыч говорит, что по нынешним временам и сама бутыль в хорошей цене. Ну, пусть.

Самосад, как его тут все называют, хотя на здешних огородах он не растет – табак. В плотных мешочках, рассыпной: с сигаретами попасться – все равно что с сапогами. Его гораздо больше, чем на обычной менке, но груз не тяжелый… и, наверно, потому он весь в Сережиной волокуше.

Мазь от лишая в двух баночках. Ляпис – в одной. Зубной порошок тоже в одной, совсем маленькой, но нижнеконецкие такую и заказывали, только для капитана. Несколько брусков страшного черного мыла, которое кое-где сейчас варят по деревням, и чудом добытая упаковка мыла аптечного, еще страшнее: ядовито-розового цвета, со столь же ядовитым запахом… вши, наверно, от него дохнут в радиусе ста метров.

Теорема заболела…

Можно поверить, что в лесу оно на вес золота. Впрочем, насчет табака в такое верится безоговорочно.

Полушубок, накрывающий сверху каждую из волокуш. Дюжина топоров без рукояток (все – у Акимыча). Еще по одному топору на топорище в каждой волокуше, но не для обмена – с ними и назад идти. Это все обычное.

Три пулелейки. Вот их могут и счесть оружием, как могли в прошлый раз счесть бочонок ружейного пороха, затребованный нижнеконецкими на позапрошлой менке… хороший охотник с двустволкой иной раз больше навоюет, чем со шмайсером.

(Вообще права, конечно, врачиха: если немцы или полицаи перехватят, кто там будет разбираться особо! Но обходилось пока.)

Тяжелые, однако без пустого веса, связки подковных гвоздей. Как же все-таки нижнеконецкий отряд умудряется жить настолько нескрытно… Или самим это нужно для менки с деревенскими… а то и с полицаями?

Отчего бы нет. Бывают вещи и чудесатей.

В округе многие были уверены, что их отряд, партизаны-давыдовцы, именуется так не по Денису Давыдову, а по звезде Давида. Ошибались, но для такой ошибки имелись причины.

Отряд имени Дениса Давыдова порой называли еще Лесным Иерусалимом. Чего уж там темнить: в лесах обычно не рады беженцам из гетто. Но давыдовцы принимали всех. Командир, было дело, как-то сказал, что спасти еврейскую старушку с внуком – урон для фрицев сильнее, чем если взорвать два моста.