Задыхаясь и все еще гикая, Губа вцепился в дюралевый завиток ногтями, пальцы в кровь распорол, матюгнулся и вырвал крестик. Железку в окно выбросил.

«Как-нибудь разберусь!»

Боевую чернявую санитарку со странным прозвищем Вася он сразу приметил. Шустрая деваха. Выкатит кособокую тележку из прачечной и юлит по госпиталю, мешки с бельем таскает, озабоченных по хваталкам бьет. «Не для вас мама ягодку растила!» Мордашка озорная, молодая, а руки как у старухи – от керосина и щелока сморщились. Картинка понятная. Доводилось на фронте с «мыльным пузырем» соседствовать – в отряде старичок ездовой немощный, лошадки загнанные и взвод хмурых женщин. Одинаково постаревших. Дрова колют, котлы топят, на ребристых досках кулаки до костей обдирают. Сушат, гладят, штопают. Плачут над горой тряпья окровавлено-вшивого. День за десять, а гора меньше не становится. Своя у них война – обозная. А на войне как на войне. Кто жизнью платит, кто красотой и молодостью.

Губа тележку в коридоре перехватил, трофейную шоколадку на мешки выложил.

– Примите презент, красавица, не побрезгуйте! – улыбнулся в тридцать два зуба. – В голове вот вертится, Василиса – вроде как по-гречески богиня!

– Ветер у тебя в голове вертится, – ответила просто, без вызова, – меня Василя зовут, если по-татарски – путь к богу.

– Вот как! Ну, к богу пока рановато, а почаевничать самое время. Могу и пряниками разжиться.

– Кавалер? – голос нарочно строгий, но щечки порозовели.

– Скрывать не буду, как вас увижу – пульс за двести, глаза отвести не могу.

– Ослепнешь, чего доброго, – сказала серьезно, но в глазах смешинки. – Наслышана я про тебя, говорят, с удачей под ручку ходишь.

– Вот кто слепой – так моя удача, – невесело посмеялся Губа и руки в карманы почему-то спрятал. – А кто говорит?

– Истопник наш Федька. Ты у него ножик складной в карты выиграл. Драгоценность! Он неделю потом ругался, на нервах котлы растопить толком не мог.

– Наговаривает ваш кочегар! – натурально взмутился Губа, крутанул швейцарский складишок в кармане и подумал: «Язык у Федьки бабий, жди теперь неприятностей». – Обронил где-нибудь из дырявых штанов. Пусть в кочегарке смотрит. А я загляну на досуге, помогу недотепе потерю сыскать.

– Сыщик?!

– Разведчик! – выдал Губа значимо, грудь расправил, вытянулся в рост и тут же понял, что не впечатлил – ни гордой выправкой, ни бравым голосом. Василя привычно заправляла кудри под берет, смотрела с интересом, но без трепета – ни намека на лице.

«Олух царя… Сколько мимо нее лихих разведчиков прошло. А может, и не мимо. Не срастется с эдакой ледышкой. И правильно! Не за шуры-муры подкатил – для дела!» – обдумал Губа и решил закончить разговор, подобрать вежливое слово, но внезапно осознал, что злится от обиды. На себя, на неприветливую Василису – Василю, госпитальные окна с цветочными горшками, на пустую болтовню в палатах и запах хлорки… «Этого еще не хватало!».

– Тебя-то как величать, разведка?

– Никита Губонин, по отцу Петрович.

– С чего вдруг в помощники-то, Никита Петрович?

– Сердце у меня большое и доброе.

– Ладно, добряк, – Василя аккуратно толкнула Губу тележкой, – некогда мне чаевничать, скоро бучильники разгружать, смена моя.

– Это что за зверь?

– А ты приходи на хоздвор, раз нацелился, помощник. Расскажу, покажу.

Василя ловко объехала разведчика и заторопилась по коридору.

– Пряники не забудь!

Так и сталось.

Шоколадки, сушки, пряники. Улыбки, платочки. С душой и под настроение, без нахрапа. Прописался Губа в хозвзводе за своего – там поможет, тут выручит. Федьке на реванше ножичек уступил, обрадовал, всю правду о Василе выспросил.

Не шалава, по жизни серьезная, работящая, для раненых кровь сдает. В отряде вольнонаемная, с год назад прибилась после бомбежки. Долго выхаживали, черенок лопаты при взрыве ей грудь пробил. Может, от того и цаца капризная, что титьки исковерканы. Губа за такие догадки хотел Федьке рожу начистить. И не ему одному.

Ульянка, разбитная грудастая прачка с острым языком и богатым жизненным опытом, просила в первые дни с выжималкой помочь. Губа рукоятку крутил и слушал: «Держись от Васьки подальше, с приветом она; в баню приходит последняя, может, и не моется вовсе, или больна по-женски; в комнатенку к себе никого не пускает, как сыч живет; ни фотографий родных, ни писем; водку не пьет; не по-русски бормочет – точно шпион засланный». Губа хмурился, молча валики проворачивал – «просто бабские склоки» – не хотел показаться грубым, терпел, но не вытерпел. Рукоятку дернул, конопатое лицо Ульянке водой забрызгал, развернулся и ушел. Та вслед плюнула.

«Бывает!» В остальном нормально сдружился.

Василя с каждым днем смотрела приветливей, но без сантиментов, не обнадеживала. И то ладно! Губа в дальней подсобке уголок присмотрел, за бутылями формальдегида гусарскую добычу спрятал – не утаишь же все под матрасом в палате. Знал, что Василя видела, но был уверен: не сдаст. И не ошибся.

«Своя деваха, правильная!»

Вот только как-то раз привиделась «правильная» в дурном сне: сидит в ночной рубашке перед зеркалом, волосы расчесывает, негромко стихи читает или молится – не поймешь. Темень вокруг, лишь одна свеча горит, плавится, на лаковый столик парафин стекает. Он фитилек поправил, пальцы обжег. Ярче сделалось. Василя замолчала. Подошел ближе, хотел со спины обнять, да в зеркало глянул, и похолодело все внутри: старуха в отражении мертво улыбается – на глазах бельмо, на лбу выжженный крест. Из груди палка торчит. «Не для вас мама ягодку растила!»

Заорал во сне бешеным голосом, всех соседей перебудил. Поворчали с пониманием – в палатах и не такое случается – захрапели по новой, а он до утра глаз не сомкнул. На Василю весь день смотреть боялся. По случаю проверил нычку в подсобке – на месте. «Приснится же!» Вскоре затерлось в памяти, поблекло. А заботы страхи развеяли.

Перед выпиской Губа дорогие подарки приготовил: пуховую шаль и нейлоновые чулки. Себя в образцовый порядок привел. Морду выскоблил, одеколоном брызнулся, Плясуна добрым словом вспомнил. Одолжил форму новую, приоделся, подпоясался, сапоги хромовые до блеска начистил. Сунул сверток под мышку, папироску зубами прикусил и пошел осанисто на хоздвор в последний прогон.

Василя с роскошных подарков не удержалась – восторженно ахнула и улыбкой расцвела. Даже напела что-то негромко.

– Разорился, разведка?!

Губа делано отмахнулся – пустое. Шаль на плечи ей уложил, оглядел – и заболело на сердце. То ли рана отозвалась, то ли жаром окатило. Сгоряча приобнять рискнул, да не вышло – ускользнула бестия.

– Ух, ретивый какой!

Губа откашлялся, ремешок солдатский поправил, руки в карманы убрал. Замер столбом, с пятки на носок качнулся.

– Попрощаться зашел.

– А ты не торопись, успеешь.

Василя руками развела – платок за спиной парусом распахнулся – по кругу прошлась, ухажера ловко бедром задела. На мгновение прильнула к мужской груди – в глазах искорки шальные вспыхнули, – обожгла горячим дыханием, по козырьку фуражки ногтем щелкнула.

– Хочешь меня?

Губа от изумления рот открыл, задохнулся, помычал, как телок заблудившийся. Краской залился. А потом как подкинуло – рыкнул, не сдерживаясь:

– Хочу!

Под потолком эхом отозвалось:

– Чу-у-у!

Ульянка мимо прошла, матюкнулась, по стиральному барабану корытом ударила – лицо злое – у виска пальцем покрутила: «Ку-ку! Шарики за бебики!» Дверью хлопнула и ушла на двор.

Василя залилась звонким смехом, конвертом с чулками помахала. Губа от волнения в карманах кулаки стиснул, каждую жилку в струну вытянул – оглох и ослеп, но все же отметил: «Впервые со мной смеется. И вся радость-то – платок да чулки. Или не в этом дело?»

Загадочное «или» к сердцу прилипло, заставило улыбнуться.

«Забыл уж, когда смеялся».