«Скоро мой черед».

Плясунов курил, хмуро смотрел на огонек свечи и вдруг ожил:

– Не раскатать ли нам партийку боевую? Что скажешь, братишка? Будем биться в лоб, без кляуз, – улыбнулся хитро, – знаю я тебя, жулягу прожженного. Пассажиров до трусов раздевал, забыл? Доставай колоду! Или карт нет?! Не поверю!

Губа неуверенно кивнул.

– Признаю – было. И стиры есть. Но ты не пассажир, Плясун. Извини, не катаю я давно, так, изредка картинки разглядываю.

Помолчали. Засобирался гость – встал, ноги размял, хмыкнул в усы и предложил гимнастерками обменяться. «Себе еще достану». Обменялись, заправились. Плясунов по привычке на груди карман поискал – нет у солдатской гимнастерки карманов. Рукой махнул, пачку трофейных сигарет на стол бросил. «Подгон».

Никита проводить вышел. У коновязи за пригорком потоптались – «будь-давай», руки пожали, обнялись крепко – оказалось, попрощались навсегда. Простились. «Кукушка», сука, одной пулей двоих положил. Плясунова навылет, Никиту наизлет. Насвистела птичка певчая медальку свинцовую, жгучую. Схватились друг за друга, кровью харкнули и упали вместе. А разлетелись в разные стороны: один в госпиталь, другой в сырую землю.

Спас Никиту прорезной карман офицерский и дюралевый футлярчик с колодой в тридцать шесть карт.

В госпитале неделю бредил, пробитой грудью булькал. Ни жив, ни мертв. Как-то ночью Плясун пришел. Наголо бритый, худой, с черными кругами у глаз. Точь-в-точь как сосед выздоравливающий – в исподнем и босой. Присел на край кровати, одеяло поправил.

«Не успел я, братишка, жизни порадоваться. Ничего в этот мир не принес, ничего не оставил. И не поспоришь теперь, не переделаешь – поздно. А ты живи, Никитка, живи смерти назло. Научись хромую обманывать. У тебя получается».

Встал – сетка скрипнула, вышел в коридор – двери нараспашку, фертом замер – руки в боки, сизая луна за спиной, и пошел казачком по кругу, быстрее, быстрее.

«Ойся, ты ойся…»

Никита задохнулся и потерял сознание.

С той ночи будто новый календарь защелкал.

Был Никита – стал Губа. Боль в груди утихла, жар спал, аппетит проснулся зверский. Губа со шконки слез, и наполнилась жизнь интересом.

На харчах местных здоровье поправлять – тоска и сплошное разочарование. Долго не думая, бандерольку залетную вскрыл – вязаные носочки, варежки да шарфик прибрал. Такой комплект покойничку уже без надобности. У шоферюги из санроты обменял пустое барахлишко на бесценную вещь – новую хрустящую колоду. По-тихому карты подковал: парафином тузы зарядил, у литерок фаску снял, картинки царапинкой и точкой, маркерный листок тупым ножом по краям. Сработал тип-топ, чтобы на щуп, на слух и на глаз.

С помывки Губа тельник побольше выбрал, рукава по длине распустил, халатик фланелевый накинул и пошел по палатам шерсть рвать. Всегда скромно, ненавязчиво, на виду, у окна или под лампочкой.

– Привет, служивые. Вот в наследство картишки достались. Не подскажет ли кто, как их раскладывать?

Наивных нет – посмеялись, помялись, и колоду в замес. Можно в буру, терц, очко, хоть в дурачка, но на интерес. Люди разные, но всех азарт жжет, то ли от скуки, то ли от нужды к минутам рискованным. Немудрено: вчера под смертью ходили, а сегодня на курорте отдыхают. А повезет страждущим – так и спишут в тылы по ранению.

К каждому Губа правильный подход имел: кому пропуль для затравки, кому байку веселую, анекдотик томный. Никого до кишок не раздевал, всегда в меру – сала шмат, колбаску домашнюю, табачок, чай, безделушки трофейные, пару рубликов. На часы командирские, честно добытые, выменял водку и шоколад. Соседей горькой порадовал, чтобы злобу не таили. Сестричкам сладкое, чтобы не забывали перевязывать. Авторучку с золотым пером, портсигар серебряный, браслетик плетеный да пару колечек – прибрал до времени. Оно в госпитальных коридорах свой ход имеет.

Некстати Губа покурить вышел.

На широком крыльце знакомая суета – раненых подвезли. Тяжелых. Полуторки бортами хлопают, носилки стучат. Кто по ступенькам вверх, кто вниз. Двери настежь. Солдатики стонут, санитары матом кроют. Старшая медсестра подгоняет, покрикивает беззлобно. В сторонке военврач в мятом чепчике и распахнутом халате, рукава от крови пестрые. Жует мундштук папироски, руки в карманах – на марлевую маску пепел падает. Лицо рябое, черствое, как подсохший хлеб. С худобы нос клювом торчит, кадык острым сучком выпирает.

– Сами справятся. Ты ко мне вечером зайди, – сказал тихо и вроде мимо, но кому еще, кроме Губы рядом никого. Окурок под сапог сбросил и ушел на сортировку.

Губа озадачено вслед кивнул. Обознался военврач? Знакомство точно не заводили. С чего вдруг у брюшного хирурга тихий интерес? Странно. Стукнул кто, что картишками шлепаю? Так не по адресу.

Вечером побрел в хирургию с дурным настроением, портсигар серебряный с собой прихватил.

Постучался, халатик фланелевый поправил и вошел в кабинет с докладом.

– Товарищ военврач, рядовой Губонин по вашему приказанию…

Окно фанерой заколочено – темень, настольная лампа чуть светит. Слева шкаф с башнями бумаг, справа кушетка с несвежей вдавленной подушкой. По центру за облупленным столом военврач в малиново-полосатых погонах майора. В углу на громоздком шнифере портрет Иосифа Виссарионовича. Припыленный. Непорядочек.

Военврач отмахнулся и на кушетку указал. Закурил.

– Стульев нет.

Губа на край присел, кулаками в колени уперся. Чего ждать? Напружинился.

– Комиссия через неделю будет, думаю, тебя на выписку определят, – начал майор и громыхнул ящиком стола. Сдвинул папки на столешнице и выложил в пятно света кривую, рваную жестянку.

– Давно хотел отдать. Твое?

Штуковину на столе Губа в секунду срисовал – дюралевый футлярчик, коий ему жизнь спас. Ясно как божий день, а дальше непонятки.

– Откуда это у вас?

– Из твоей большой грудной мышцы, – бесхитростно ответил майор и затянулся папироской – лица в дыму не разглядеть. – Раненых в эвакуацию тогда сотнями подвозили, но тебя я запомнил. В полевом оперировал и прибрал вещицу. Не знаю, наверное, как памятку. Наверное… А тут, выходит, пересеклись. Забирай.

«И много у вас таких памяток к поминкам?» – едва не съязвил Губа, но решил сыграть под дурочку.

– Так зачем мне порченая вещь, товарищ военврач? Ни толку от нее, ни проку. Вы уж себе оставьте, раз приглянулась. А я жив буду – не забуду. С превеликим уважением.

– А ты рассмотри внимательно, – с долей досады предложил майор.

Брать в руки напоминание о смерти Губе не хотелось. По спине скользил неприятный холодок.

Майор смял папироску в грязной пепельнице и посмотрел с упреком.

– Забирай, солдат. Как прижмет, сам разберешься, нужна тебе удача или нет. Поверь, она дама капризная. А сейчас иди, я спать хочу.

Губа встал по стойке смирно – резко, будто пулемет с сошками сложил – плечи хрустнули, сунул жестянку в карман и вышел. Про портсигар в отвороте рукава и не вспомнил.

В коридоре окно открыл, отдышался с зорькой вечерней. Хорошо, свежо, над березками небо рубином горит. Зиму ждет. И мы ждем. Третий месяц на курорте, пора форму примерять. Жирком оброс.

«Катит масть с выходом под занавес».

Вспомнил про нежданчик в кармане. Хотел не глядя безделку выбросить, да зубчик в ладонь впился. Перекинул с руки на руку, рассмотрел. У пулевой пробоины лоскуток суконный прилип, а поверху в жестяном завитке почерневший нательный крест, как короста, загогулиной торчит. Губа присвистнул от удивления.

«Вот и нашлась потеря».

С улицы ветерком обдуло, и словно у родительского порога оказался – чудно: матушка плачет, крестик повязывает – благословляет, батя брови хмурит; сквознячок занавеской машет; пахнет по-домашнему, молоком и вареньем ягодным. Здравствуйте!

Здравствуйте? Губа хохотать начал – недобро, болезненно, точно с кабацкой шутки похмельной. Глаза сами зажмурились. Нет больше картинки, только бездна темная: боль, страх, злость, азарт – все твое, все знакомое. Глубже – благодарность тоскливая. Кому, за что, зачем? Еще глубже – вера и надежда. Что главнее, с чем жить? Где настоящее, где фальшивое? Не угадаешь. Вот и ждешь из темноты кулаком в морду, а получаешь пощечину. И звенит теперь не в башке, а в сердце.