– Цитаделью, – негромко подсказал Володя.

– Во! – обрадовался Федька. – Цитаделью, етить твою недолгу! Хороший он мужик, наш лейтенант, образованный, как ты, Володька, тожа, видать, из студентов. Только как вот закрутит слово какое, так как будто по башке оглоблей огрели, аж звезды из глаз сыпятся, етить твою недолгу!

Егорыч вскрыл банку тушенки, прижал к груди буханку хлеба, аккуратно отрезая щедрые ломти. Все он делал неспешно, с крестьянской обстоятельностью, словно перекидывая мостик из той, другой жизни, в которой не было войны. После ужина закурили. Леонидов достал из вещмешка томик Есенина, обернутый газетой, любовно огладил обложку, стряхивая пыль. От книги пахло домом и мирной жизнью. Володе повезло, что книгу опального поэта не отобрали при досмотре личного имущества. Лейтенант с интеллигентным уставшим лицом, проводя досмотр, лишь мельком взглянул на обложку и шепнул:

– Оберните газетой.

– Володя, почитай что-нибудь душевное, – попросил Жора.

Володя прочитал по памяти, не заглядывая в книгу:

…Володя всегда любил рассвет. Гулкую есенинскую рань, когда в прозрачной чистоте воздуха слышны даже самые потаенные мысли, и кажется, если задержать дыхание и прислушаться, можно услышать, как по мокрой от росы мостовой процокает копытами розовый конь из снов, которые Леонидов видел с детства.

На фронт он ушел тоже на рассвете, так и не решившись разбудить мать. Она бы не пустила его на войну. Она бы раскинула руки, закрывая собой дверь, и, плача, молила бы остаться. Володя тихо собрался, побросав в вещмешок белье, документы, задумчиво остановился возле книжной полки, любовно огладил корешки и наконец, выбрав маленький, размером с ладонь томик Есенина, положил его в вещмешок. Книги были страстью Володи. С детских лет он знал, кем будет, когда вырастет, – учителем литературы. Выскользнув в коридор коммуналки, он прокрался к двери, держа ботинки в руках, стараясь не задеть огромный железный чан для стирок, висевший на стене. В ванной горел свет. Тетя Фира, несколько лет назад переехавшая в Москву из Одессы, всегда вставала раньше всех, чтобы не стоять в длинной очереди к умывальнику. Она вышла из ванной с огромным тюрбаном из полотенца на голове, в шелковом халате с грузными, как сама хозяйка халата, кистями. Халат пережил революцию, НЭП, торгсины и не собирался сдаваться, как и тетя Фира.

– Ой, он таки собрался на войну! – тетя Фира вскинула руки и прижала их к необъятной груди, халат неодобрительно зашелестел от резкого движения.

– Тише, пожалуйста! – взмолился Володя.

– Разве приличные мальчики уходят на войну на рассвете, не сказав ничего ни матери, ни соседям? Как какие-то босяки, которым не с кем попрощаться?

– Тетя Фирочка, я прошу вас, не кричите!

– Подожди, – соседка понизила голос, – я принесу тебе камфорное масло и полотенце! Там же все время дует, а ты болеешь ушами с детства. Так будешь ставить себе компрессы. Чтоб ты мне был здоров! И не надо со мной спорить, потому что это никому еще не помогало!

Володя шел по предрассветной Москве, ощетинившейся заколоченными окнами, испуганно прикрывшейся мешками с песком, а за ним, понуро опустив голову, брел розовый конь…

– Красивые стихи! – негромко сказал Жора. – У каждого мужчины должны быть три вещи, с которыми он никогда не расстанется и не поделится: конь, женщина и оружие – так мой дед говорил.

– Это не просто конь, – Володя лег, подложив под голову мешок. – Это душа Есенина. У всех души выглядят по-разному: птица, зверь диковинный, а может быть, даже жук.

– А у меня? У меня какая? – заволновался Федька.

– Сапог сыми, – негромко сказал Егорыч, подмигнув остальным.

– Зачем это? – привычный к насмешкам Федька недоверчиво глянул на Егорыча, чуя подвох.

– А чтоб душу твою увидеть! Она ж у тебя в пятках засела, вот я и говорю: сапог сыми – и увидишь.

– Ничего не в пятках! – вскочил Федька. – Че ты брешешь, Батька? Етить твою недолгу!

– Да успокойся, Федь! Пошутил он! Сядь на место и не ори! – принялись утешать Федьку товарищи.

– Не, а чего он? А? Я даже пулям не кланяюсь, как некоторые! Вот свистит она, зараза, над ухом, а я все равно не кланяюсь!

– Прямо так и свистит? – спросил ни разу не бывший в бою Володя.

– А то!

– Ты, студент, свиста не бойся, – Егорыч пыхнул самокруткой. – Если она свистит, значит, не твоя. По чужую душу пришла, мимо тебя проскочила. Не в тебя она, гадина, влюбленная!

– Как это – влюбленная? – рассмеялся Володя. – Это ведь не девушка.

– Пуля – она тоже баба, в смысле женску полу. Отец мой славным был солдатом. И в Первую мировую воевал, и в белофинскую. Так вот рассказывал мне отец, что у каждого солдата есть своя пуля, которая только для него отлита. Вроде как невеста, что с рожденья каждому там приготовлена, – Егорыч поднял глаза к небу.

– Хорош заливать, Батька! – прыснул Федька.

На него зашикали со всех сторон.

– Так вот, – Егорыч строго посмотрел на притихшего Федьку, – пуля эта, которая твоя, она в тебя влюбленная. Кровь твою чует, о тебе думает и ищет. Не всех, конечно, находит, но если вдруг отыщет, а ты успеешь ей в черные окаянные глаза заглянуть, то она тебя пожалеет и помилует. Одна беда: жалость ее гибельная, закрутит, зачарует, морок наведет, в темное царство утащит. – Егорыч раздавил окурок. – Ладно, мужики, давайте спать.

Володя не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Война немного отступила в сторону, дав ему небольшую передышку. От волшебной истории, рассказанной Егорычем, пахло домом, пыльным уютом университетской библиотеки, мирной жизнью, наполненной книгами и мечтами, привычной, как старый плед. Несколько лет Володя собирал материалы, мечтая написать работу о научной основе сказок. В звенящую фанфарами эпоху развенчания мифов у него даже был шанс ее напечатать. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»

Сказки, легенды, мифы – в них было так много несуразностей и смешных глупостей. Скатерть-самобранка – на первый взгляд чушь, но если присмотреться и подумать, то и она, и шапка-невидимка – все это осколки каких-то иных, древних знаний, спрятанные в мифах. Некоторые из них уже стали реальностью, как ковер-самолет, например. Или телевизор. Чем не говорящее зеркало? «Кто на свете всех милее?»

Люди просто придумали новые имена для старых мифов и назвали это наукой.

Новые реалии – новые сказки. Как пуля может превратиться в женщину? Так же, как и лягушка в царевну. Душа пули в женском обличии, словно Хозяйка Медной горы. Она ведь тоже, по сути, духом горы была. Но что значит «в темное царство утащит»?

…Немецкие танки появились на рассвете. Они шли клином: впереди неспешно двигались приземистые, с низкой посадкой, похожие на варанов Т–3. Сзади легкая бронетехника и цепочки пехоты. Володя затаил дыхание, припав к прицелу винтовки.

– Приказ командира: танки пропускать, пехоту гасить, передай дальше! – пронеслось шепотом по рядам солдат.

В воздухе повис тяжелый металлический лязг, от которого сводило живот и ломило зубы. Володю стошнило. Танк неумолимо приближался, еще немного, и он раздавит его, втопчет в рыжую пыль.

– Сейчас над головой пройдет, – прошептал Жора. – Ты, главное, пригнись и не высовывайся. Не бойся! Он тебя не тронет!

Володя хотел ответить, но сухой ком сдавил горло, и он лишь молча кивнул. Танк добрался до окопа, гусеницы чуть помедлили, словно раздумывая: давить или не давить. Володя вжался в дно окопа, свет померк. Темнота, сердце почти остановилось, поднявшись к горлу, удар, еще удар, горячий пот по спине. Вот она – его могила! Накрыло, как муху в банке. И ничего больше не будет: ни рассветов, ни закатов, только темнота и лязг над головой. И вдруг сверху ударил солнечный свет. Лязг переместился назад.