– Не нас, а Кереметя, – поправил третий. – Городские люди считают, что так могли бы принести жертву Кереметю. А нас помнят только наши люди – пока приходят в нашу рощу.

– Не зови Кереметя, Куазь, – попросил тот, что сидел на березе. – Не очень-то я рад тому, что приходится делить с ним мое дерево. Он плохой сосед.

– Кылдысин, он этой ночью все равно не явится, – успокоил Куазь. – Он обходит куалы во дворах, проверяет, не принесли ли ему в жертву курицу и не оставили ли на полочке куриные перья. Ты ведь видел его, когда шел сюда, братец Инмар?

– Видел, – подтвердил сидящий у подножия березы. – Но не пришлось бы просить помощи у Кереметя. Приказывать ему в таком деле я не могу. Я не знаю, как мы еще можем спасти эту рощу. И все другие – тоже.

– Если даже ты, Инмар, так говоришь… Если даже ты, высший и старший из нас… – Куазь затосковал.

– А что, если поставить знак? – спросил Кылдысин. – Я всего лишь ведаю пашнями, огородами и урожаем, но через меня в знак может прийти сила земли.

– Знак? Кому?

– Тому городскому мужчине, который ходит и задает вопросы про Кереметя. Он ведь приехал, чтобы защитить наших людей. Странно: городской мужчина решил их защищать. До чего же занятно и смешно он одет!

– Защищать наших людей нужно, – согласился Инмар. – Нам без них нельзя. Полагаете, братья, у него получится?

– Если пометим его знаком, то получится.

Человек, случись ему в эту ночь забрести в священную рощу неподалеку от старого Мултана, услышал бы только шорох и увидел три дерева – крепкую березу, ухитрившуюся вырасти чуть ли не из ее корней сосенку и накрывшую разлапистыми ветками край поляны ель.

– Да, в знаке – сила. Но можно ли ставить знак чужому? – усомнился Куазь. – И что скажет на это Кереметь?

– Мы имеем право на свои знаки, хотя… – Инмар задумался. – Вокруг старого знака возникает сияние, Кереметь его издали увидит. Поди знай, что у него на уме.

– Сияние – от спрессованного времени. Братья, что если для такого дела нам создать новый тайный знак? – спросил Кылдысин.

– Нарисовать можно что угодно, а как влить в новый знак силу?

– Я же сказал, могу влить в него силу земли. И не обязательно рисовать. Рисованный знак неподвижен, нужен иной.

– Ты умеешь?

– Я научусь. Нужно же спасать наши рощи! Глядите…

Городской мужчина, кому предназначался тайный знак, сидел в это время в самой чистой деревенской избе, какая только нашлась в Старом Мултане, и работал с бумагами. Хозяева отдали в его распоряжение обеденный стол и даже придвинули этот стол поближе к окну. Весенняя ночь выдалась теплой, окошко было приоткрыто. И ничего удивительного в том, что в комнату влетел свежий березовый листок, Карабчевский бы не увидел. Но он не заметил листка. Он сопоставлял показания свидетелей – те, что были ранее, и те, что появились лишь теперь. Он уже понимал, что бедного крестьянина убили, чтобы перессорить жителей двух деревень – Старый Мултан и Анык. Он уже был готов бороться за семерых удмуртов, оказавшихся на каторге. Не до весенних сквозняков ему было.

А листок лег ему на плечо, словно приклеился, и потихоньку стал таять.

– Вот, вот оно! – воскликнул адвокат. Все в его умозрительных построениях вдруг сошлось и срослось.

Теперь можно было начинать составлять защитительную речь, которой бы остался доволен сам Короленко.

– Тебя как звать?

– Иваном, а тебя?

– Я Саша, вот он – Митя, это – Леночка.

– И вы что же, все из Москвы?

– Из Москвы…

Молодежь знакомится быстро, особенно «на картошке». Но нерадостными были те встречи осенью 1941 года.

– А ты откуда? – спросил Саша.

– Я из Мултана, по комсомольской путевке. Сейчас все комсомольцы в Ижевск едут работать. Вон сосед мой, Сенька Кондратьев, на металлургический завод попал. Ему еще даже восемнадцати нет, его сразу – в «фабзайцы», сказали: «Полный курс училища, может, потом окончишь, а пока хоть первый, чтобы поскорее тебя в цех». А вы с какого завода?

По выговору и повадкам Иван понимал, что ребята нездешние. В Ижевск летом и осенью сорок первого приезжали целыми эшелонами киевляне, бакинцы, одесситы, подольчане вместе со своими станками, за неделю станки ставили, на следующую неделю уже выпускалась первая продукция. Два десятка предприятий успели уйти от врага. Самого Ивана распределили на Подольский механический. Но ждали еще эшелоны, городу следовало позаботиться о продовольствии, и молодежь отправили копать последнюю картошку. Тут выяснилось, что москвичи не взяли с собой теплую одежду и обувь, а по утрам уже случались довольно сильные заморозки, и парням приходилось вгонять лопаты в землю, покрытую инеем.

– Мултан? – переспросила Леночка.

– Да. Про нас сам Короленко писал, – похвалился Иван. – Мы вот – Самсоновы, моего прадеда Короленко от каторги спас.

– Ты удмурт?

– Да, я удмурт.

– Я думала, вы другие.

– Какие?

Леночка Ивану нравилась, хотя и была одета в грязный ватник, обута в опорки сапог, да еще коротко стрижена, как большинство городских девушек. В Мултане эту моду пока что не одобряли. Вот только рост… Леночка вытянулась вверх, а Иван уродился в обоих дедов – и по отцовской линии, и по материнской. Он был девушке до виска, худощав, сутуловат, лицо изжелта-смуглое, волосы рыжие и жесткие.

– Ну…

На самом деле Леночка ожидала увидеть темноволосых, похожих на якутов или на казахов людей. В московских институтах был сущий вавилон: туда съехались студенты со всех концов страны. И сейчас ей вдруг стало неловко.

– А вы откуда? – спросил Иван.

– Мы из «бауманки».

– Откуда?

– Из Московского механико-машиностроительного института имени Баумана.

– Студенты?

– Студенты. Нас всем институтом эвакуировали.

– Тут до вас уже приехали студенты – будущие артиллеристы.

– Ага! Они наши помещения заняли! Мы думали, будут аудитории, как полагается, приезжаем, а там ленинградское артучилище, – подтвердил Саша. – Ничего, придумают, куда нас деть. Скорее бы хоть в цеха. Там теплее…

– Ноги страшно мерзнут, – пожаловался Митя. Он был обут в тонкие грязные спортивные тапочки.

По полю бежал к ним высокий парень.

– Сашка, посчитай, сколько ребятам нужно пар лаптей! – крикнул он и понесся дальше.

– Лапти? – удивилась Леночка.

– Это удобно, – объяснил Иван. – У нас плетут. Если как летом в поле, одной пары хватает на неделю. А в цеху зимой, наверно, недели на две.

– Но лапти?..

– Их на онучи надевают. На онучи можно старое байковое одеяло пустить, будет не хуже, чем в валенках.

Студенты явно не поверили.

Когда стало темнеть, за ними прислали две подводы. В телеги погрузили картошку, посадили девочек, ребята шли рядом, говорили о вещах непонятных для Ивана, окончившего всего лишь семилетку. Он слушал краем уха, но думал о своем.

Иван, как всякий деревенский житель, мечтал побывать в большом городе Ижевске и поесть городских заедок. Особенно хотелось сходить в кинотеатр – большой, настоящий, и посмотреть «Светлый путь» на большом экране, а не в клубе на простой натянутой простыне, и чтобы звук без помех. Такой кинотеатр, он уже узнал, устроили в бывшем Александро-Невском соборе, сняв с него купол и колокольню. Но никак не удавалось дойти, и видел Иван только Михайловскую колонну – ее мудрено не заметить, она в трех шагах от оружейного завода.

Если же познакомиться с хорошей девушкой, сводить ее в кино, а потом на прогулку у Ижевского пруда, куда от бывшего собора можно спуститься по лестнице, то самое время рассказать страшную историю о промоине в плотине, которая случилась невесть когда, еще до прадедовой каторги. Из десятка парней, что ныряли в промоину, один погиб, и сразу всем стала ясна причина. Когда-то тут тайно зарыли убитого сына местного то ли шамана, то ли просто лекаря-травознáя, из тех, кто поклоняется деревьям в священных рощах. Старик просил откопать тело, потом проклял это место, и вот проклятие сбылось: первого покойника земля с водой к себе утащила. Кто-то додумался: с землей надо мириться, надо улестить ее хлебом, древесным углем и дорогими вещицами – ожерельями и кольцами. Много этого добра покидали в провал и как-то справились с бедой.