– Херцина, – подсказал Хохолев.

– Вот-вот. Был такой Херцин в древности, разбудил в месяц Стужень родовых князей на правое дело. С того времени пошла наша Россь крепчать да славиться силою. Стало быть, и в этот Стужень суждено собачке Белицкого поднять войско росское.

– И у нас Герцен разбудил декабристов, надо же… – подивился Пантелеев.

– А собачка злая? – опасливо посмотрел Анорбаев вслед убежавшему к клеткам воину.

– Собачка справная, – ответил полуполковник Хохолев. – Почитай, второй прапорщик Белицкий.

Еще постояли, постояли воины. Наконец появился посланный боец, развел руками – не могу добудиться, мол. Тогда тихонько присвистнул Белицкий, и тут же всхрапнула в испуге кляча Надья, а через миг вихрем вылетел из-за угла радостный Херцин и прямиком к Весу! Подбежал, встал на задние лапы, в лицо лизнул.

– Мам-ма, – пропищал оробевший Анорбаев.

– Это же не собака, а медведь! – воскликнул Пантелеев, схватившись за оружие. – Медведей мы не… того. Боязно!

– Так вот что за зверя вы скрывали под видом собаки, – заключил проверяющий, не особо воодушевляясь. Видать, понял, что по навету судить собирался. К тому ж, дело посурьезней растрат образовалось.

– Чуднó! – пробасил хенерал Ведмедев, отмахнувшись рукой от обвинителя. – А я читаю в родовой книге берестяной, что пошел наш род от какого-то ведмедя, а в толк не возьму, что бы это значило. Теперь своего прародителя узрел, от как! Стало быть, у вас там, в трубе, мои предки живут…

– Не в трубе, а за трубой, – уточнил Пантелеев и повел рукой, будто дорогу над Мошковолжей проложил. – За ней. Встречаются. Ну что ж, в путь, товарищи?

В путь, не в путь, а побеседовать пришлось: уж больно скоро слаживалось дело, подозрительно! Помучались, пока поняли странные слова, мелкими воинами произносимые.

Рассказали пришлые человечки, что трубу ту проложили, еще когда русло для Мошковолжи копали – по тайному приказу Товар Ища Бери-и, знатного, по имени судя, купца. В трубе еще несколько дюжин воев притаилось, ждут возвращения Пантелеева и его указаний. Старшим у них остался политрук Жбанов, да не гораздый на литры вести счет выпитому, как подумалось Белицкому сначала, а наоборот, тверезник.

Войска росские да херманские – несметные, даже счесть невозможно! Хермань, которой правит какой-то хитрый Хитлер, обманом напала на Россь, Советским Союзом называемую оттого, что правят государством все сразу и посоветовавшись. «Неужто и стряпухи тоже?» – подивился Белицкий, вспомнив, как ловко Маруся хранила мясную тайну да крутила мужней головой. Оказалось, да. Однако есть в той Росси товарищ Сталин с Партией, которые вдвоем приглядывают, чтоб стряпухи правили как дóлжно. «То есть лодырничают?» – уточнил серый. «Еще как работают! И по ночам даже», – не внес ясности ответ Пантелеева.

Красная армия оказалась войском, но не красой блещущим, а штыками. Красный – это такой кумачовый оказался цвет. И рубиновый, и агатовый, и алый – все цвета схожие, красоту дающие. Ведмедев тут показал свою двойную алую ленту в косе – красно ли? «Так точно, товарищ генерал!» – ответили пришлые.

Товар искать, оказывается, совсем даже не предлагалось, а обращение «товарищ» – это вроде как к человеку, с которым имеешь общее – товар ли, думы ли. «А жены тоже общие?» – вновь спросил о наболевшем Белицкий. «Нет, – рассмеялся Пантелеев, – это заблуждение, уже изжитое. Жен положено по одной иметь». Куда положено и сколько их всего бывает у воина – переспрашивать постеснялись.

Тут солнце к вечеру склонилось, в дорогу засобирались воины.

Бывшие лазутчики вытащили из закромов своих тканых одежд нахлобучки наголовные. На оных спереду держались пятиконечные камушки цвета запекшейся крови с серпом да молотком. Видать, и такое оружие у пришлых имелось.

Надели нахлобучки, приложили свои ладони пальцами к виску. Хенерал, а за ним и остальные служивые додумались как-то, что это не знак усеченного ума, как принято для смеху показывать на Росси дуракам, а воинское приветствие. В ответ перекинули они из-за спины наперед свои косы с двуглавыми золотыми петушками и по разу стукнули кулаком в гулкую грудь.

– В путь, – сказал Пантелеев.

– И я с вами, – почесав шерстистый серый бок, молвил со скрытой хитринкой тайный советник, – засиделся в теремах государевых. Заодно посмотрю насчет угрозы неведомой – нет ли ее в той трубе?..

Первыми полезли разведчики. Пришлось немного разгрести лаз, который день ото дня все уменьшался – труба уходила обратно в землю. Пантелеев сказал, что канал имени Москвы, прорытый как раз в том месте, где в мире Белицкого текла Мошковолжа, наполнен теперь водой не шибко, чуть выше человеческого роста. Оттого, видать, труба стала уходить обратно в землю. В любое время может скрыться совсем, и из нее уж никто не выберется.

Пантелеев достал еще одну странную угловатую штуковину, называемую фонариком. Она давала слабый желтый свет, в котором Пантелеев находил дорогу впереди. За ним полз Анорбаев, трясясь и подвывая. Поразмыслив над его пугливостью, следом за ним Вес пустил не Херцина, а тайного советника. Сам пес, памятуя недоброе, видно, прошлое, рыкнул в трубу – не то для острастки, не то с испугу – и лезть не заохотился. Но Вес урезонил его, мол, надо Херцин, надо, и тот юркнул в темное круглое чрево.

Шествие замыкал Белицкий. Хотя, какое ж это шествие, когда ползком на брюхе?! Поползновение, да и только.

Вскоре достигли основного отряда во главе с политруком и приказали всем ползти дальше в трубу. Еле раздались бойцы, чтобы пропихнуть вперед Пантелеева, который занял место во главе и повел отряд за собой. Как вскоре оказалось, к отвалам драконоводства.

Как только труба пошла вверх и запах стал нестерпимым, маленьким воинам было велено надеть свои зеленые кожи, сиречь противогазы. А еще через некоторое время Херцин забеспокоился, зарычал и… пропал. Вес ощупал место, где только что был пес, и нашел, что труба как бы расходится под потолком, и там есть еще пространство. Мысленно поднатужившись, он увидел нутряным чутьем еще одну трубу, примыкающую к этой и уходящую в обе стороны. Вот откуда провалились к нам незадачливые маленькие воины, догадался он!

– Эй, вои! – крикнул Белиций. – А ну, по одному ползи сюда задом!

Тайный советник, поскольку был ближним, подозрительно принюхался к воздуху наверху.

– Ох, не росским духом оттуда тянет, – проговорил он, ныряя в новое пространство.

– Можно подумать, драконье дерьмо пахнет по-росски, – пробормотал Белицкий, подсаживая в дырку политрука. Тот оказался не робкого десятка и принял помощь страшного и волосатого Белицкого без особого испуга. А вот следующих героев-разведчиков пришлось уговаривать, для чего задержался Анорбаев. Он подсаживал братьев по оружию, подставляя им свою спину, а прапорщик сдал назад и считал, пока все три дюжины воев не были отправлены наверх.

Последним показался Пантелеев.

– Хитро устроен мир! – воодушевленно сказал он, содрав ставший ненужным противогаз. – Получается, труба как бы раздваивается в этом месте. Верхняя труба уходит к нам, к каналу, а нижняя – сюда, к Мошковолже. Только не пойму, как это получается, ведь все четыре конца уходят вверх!

– Буквой хе получается, – ответил Белицкий. – Я посмотрел темным взглядом, переворот в этом месте происходит. Когда полезешь вверх, осторожничай! На потолок верхней трубы упадешь.

Пантелеев полез – и верно, чуть головой не приложился. Упал на спину, перевернулся на живот и понял, что не на потолке лежит, а на новом полу.

– Чудеса! – сказал. – Давай за мной!

Прапорщик не заставил себя ждать.

Выход из трубы выпал на ночь.

Воины заработали железными лопатками, иначе не пролезть. Херцин же неведомо как уж просочился через остаток пространства, и ожидал остальных, волнительно утаптывая снег, снаружи.

Пока копали да поодиночке выбирались, труба несколько раз, ухнув басовито, опускалась, и грести приходилось снова и снова. Наконец все выбрались, и Белицкий, вынося на себе комья глины, последним выпрыгнул в темноту. Херцин бросился к нему, виляя задом и ластясь, как никогда. С чего бы это? Сказать чего-то хочет?