– Кто таков?! – пробасил Ведмедев.

– Здравия желаю, товарищи обезьяны! – пропищал пленник и, помолчав, добавил: – Комвзвода разведроты лейтенант Пантелеев.

– Что за чушь он понес? – спросил хенерал непонятно у кого. Проверяющий тем временем – даром ли их тайную службу живодерами величают! – сделал спускание ложной кожи второму пленнику. Тот оказался таким же краснолицым, но смуглым, чернявым, как хитрованцы, и кареглазым. Прищурившись, лазутчик бойко пропищал:

– Рядовой Анорбаев!

– Вроде по-нашему балакают, а не понятно! – осерчал хенерал. – Этот, чернявый, он главный по ряду… по отряду, что ли? Толмач в гарнизоне имеется?

– Толмач нам не положен, – ответствовал полуполковник Хохолев, – с собаками мы молча управляемся, силой мысли. Однако сдается мне, что первый вам, ваше высокоблагородие, пожелал здоровья, а потом назвал себя. Важная птица, видать – четыре слова целых!

– А зачем он сказал, будто я должен искать для него какой-то товар?

– Это не вы должны, господин хенерал, а какой-то безьян, – догадался Белицкий и подумал, что второй помладше чином будет, раз его имя короче, и того вполне могли посылать за товаром, – полагаю, напарник евоный.

Он указал рукой на чернявого, отчего тот сразу помрачнел, злобно сверкнул глазами и прошипел сквозь стиснутые зубы непонятное:

– Я не обезьян, я узбек!

Тем временем серый потянул за тесемки белой ткани первого плененного, и одежа опала, явив под ней зеленую! Но не кожу, а тоже ткань, доходившую до шеи! Ниже подбородка на зеленом виднелись полоски черного цвета, а на оных – агатовые камушки о четырех углах.

– Крепко у них тайная служба работает, – проворчал проверяющий, – столько обличий на одного лазутчика выделяют!

– Товарищи, – снова выступил первый пленный, – мы же русские! И вы, видимо, русские, хоть и обезьяны. У нас война там, – он мотнул головой в сторону, откуда их привели. Должно быть, имел в виду трубу. – Мы направлялись на запад, чтоб выйти немцам в тыл, но под каналом имени Москвы враг совершил газовую атаку…

Белицкий, слушая речь пленного человечка, все больше проникал в смысл его речи. Когда лазутчик сказал про какую-то атаку и сморщил свой длинненький носик, прапорщик будто почувствовал ужасную вонь, которую могло производить только драконье дерьмо. Так вот куда их занесло – к драконоводам!

– С кем война? – спросил Белицкий, не по чину беря переговоры на себя.

– С Германией же, – удивился человечек, пожав плечами, и продолжил рассказ: – Мы надели противогазы и пошли вперед, но враг стал заваливать трубу, и мы повернули назад, но вышли не к своим, а… сюда вот.

– Чуднó, господин хенерал, – доложил Белицкий, – я понял, что они тоже росичи, воюют с Херманью, которая будто бы сразу за Мошковолжей. Разрешите допросить?

– Валяй! – с интересом согласился Ведмедев: громадному прапорщику мелкие лазутчики все выложат без утайки, коль жить хотят. – Про военные хитрости спроси, какие у них пользуют. – И пробурчал в усы: – Это ж надо, Хермань до Мошковы допустили!..

Белицкий подошел меж тем к пленным и, ухватив трясущегося Анорбаева за белый край одежи, вопросил:

– Эта ткань пошто?

– Так ведь маскировка! – удивился снова тот, что назвался Пантелеевым. – На снегу чтоб не обнаружили.

Белицкий представил себе, что могла бы означать «маскировка», и ему привиделось, как Пантелеев ползет по снегу. В небе с ревом кружит дракон с крестами на крылья, и не видит Пантелеева, в которого хочет метнуть огонь или сбросить мертвящее дерьмо. «Вот дурень, – подумал Вес, – тебя ж по-иному все равно видно!»

– Глупо, – сказал он Пантелееву и отвел глаза. То есть уставным военным приемом стал невидимым. Затем сбросил глазотвод и, снова появившись, спросил: – А так почему не делаете?

Назвавшийся Анорбаевым тихо завыл: «Шайта-ан, шайтан!», и в сознании Веса нарисовался чертенок, но почему-то с копытами. А Пантелеев потряс головой и сказал восхищенно: «Вобла!» или что-то вроде того, и Белицкий, пытаясь понять слово, почему-то вспомнил бывшую жену Марусю. Во всяком случае, незаковыристая военная хитрость поразила лазутчиков.

– А это пошто? – прапорщик потрогал зеленую ткань на Пантелееве.

– Так ведь гимнастерка, – удивился лазутчик, – военная форма. Это – знаки отличия, – попытался он подбородком дотронуться до агатового камушка. К тому же зима, – он передернул плечами, – холодно!

Белицкий показал на вплетенную в его бурую косу прапорщицкую двойную желтую нить, на густую шерсть, покрывавшую все его могучее тело с ног до головы:

– А так если? – спросил он.

– А так не получится, – ответил с сожалением Пантелеев, – мы уже от вас произошли.

В голове Веса при этом промелькнул ряд намалевок, показывающих сначала прапорщика, ползущего на четвереньках, потом его же стоящего на ногах, но сильно полысевшего и с дубиной и так далее, пока Вес не превратился в голого и бесшерстного маленького Пантелеева. Белицкого передернуло от отвращения.

– Господин хенерал, – доложил он, – эти лазутчики – тоже люди. Похоже, наши родичи. Они обороняют свою Мошковý. Токмо не пойму как. Простых военных навыков не имеют, слабые, мерзлявые, да еще в драконье дерьмо вляпались.

– А что за неведомое у них на шеях болтается? – встрял тайный советник, тронув из опаски за деревянную часть странной штуковины. – Уж не амулеты ли какие запрещенные?

– Оружие, – понял вопрос Пантелеев, – автомат пэпэша.

Он повернулся спиной, прося, видимо, снять дратву с рук. Хенерал кивнул служивым, и те развязали пленного. Пантелеев чуть отошел в сторонку, направил штуковину железякой к лесу, и тут как загрохотало! Запахло паленым льном, на снег попадали желтые горячие кругляшки.

– Вот! – гордо показал Пантелеев на будто кем срубленные юные деревца на опушке.

Хенерал поковырял в ухе, в котором поселился звон и не хотел выходить. Серый советник понимающе покачал головой. Прапорщик пожал плечами.

– А если так? – спросил он, ныряя под время. Под временем Вес неспешно добежал до опушки, переломил березку толщиной с лошадиную ногу, вернулся обратно, и вынырнул в тот же миг, что и нырял. – Так разве не могете? – показал он на заваливающееся в снег дерево.

– Так не могем! – вздохнул Пантелеев и сокрушенно мотнул головою. Анорбаев согласно закивал, а потом что-то шепнул своему старшему в ухо. Тот понял.

– Товарищи… русские! – Пантелеев, похоже, едва не выпустил на волю непонятное слово «безьяны», – Родина в опасности. Позади Москва, отступать некуда. Окажите помощь военной силой, будьте людьми! Есть приказ форсировать канал и провести наступление в направлении Дмитров-Клин. Сегодня, шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, вы можете внести исторический вклад в победу над германским фашизмом!

– Господин хене… – начал Белицкий, но Ведмедев его прервал:

– Да ясно все! Не совсем же я дурак, – пророкотал он. – Мошковá – святое. Хоть и не наша, а все ж росский стольный град. С такими пукалками, – указал он ногтем на пэпэша Пантелеева, – вам его не оборонить! Помогли бы вам охотно, да в войну встревать без государева повеления неможно. Покамест решаю, в столицу доложим, разведку проведем, а там, глядь, и решение из Мошковы приспеет.

– Вот если прапорщик Белицкий с собакой пойдет? – предложил тут же находчивый Хохолев. – Ладно ли будет? Он у нас холостой теперь, а и все одно Маруся не зарыдала бы.

Прапорщику не шибко заохотилось воевать не за свою Россь. Однако ж он сам просился у полуполковника на войну! Отказаться от своего слова честь прапорщика не позволяла. А и позволила бы, так потом совесть замучает, коли вместо Веса кто-то другой падет на войне. И как жене убитого потом в глаза смотреть?!

Анорбаев снова зашептал Пантелееву на ухо.

– Согласны, – ответил старший лазутчик, – такой воин один стоит целой роты!

– Он стоит много больше вашего рота, – со значением пробасил хенерал. – Решено! Развяжите второго, – приказал он бойцам, – да будите пса этого, как его, Хе…