— Когда я увидела, как Ансельм смотрит на меня в зале… как он ждет… я поняла, что ловушка захлопнулась, — продолжала я, и в моем голосе зазвенели истерические нотки. — Я не знала, что делать! Если бы я просто стояла рядом с вами, он бы подошел, сказал бы какую-нибудь пошлость, спровоцировал бы меня… и я бы не сдержалась, я бы точно сделала какую-нибудь глупость! И тогда бы все смеялись над вами! Я запаниковала! И я решила… я решила сыграть на опережение. Превратить их спектакль в свой. Я подумала, что если я сама упаду, если все будет выглядеть как несчастный случай, как приступ дурноты… то это выставит дураком его, а не меня! Это он окажется в нелепом положении, а не вы — в унизительном! Я знаю, это было глупо… и неуклюже… и я вас опозорила, но я не знала, что еще делать! Я просто хотела защитить вашу честь!

Я закончила свою тираду и зарыдала, закрыв лицо руками. Это тоже было частью спектакля. Я показала ему все: страх, панику, отчаянную, пусть и глупую, преданность.

В комнате снова воцарилась тишина. Он не двигался. Я стояла перед ним, дрожа и всхлипывая, ожидая приговора.

— Ты лжешь, — наконец произнес он. Но в его голосе уже не было той оглушающей ярости. Лишь холодная констатация факта.

— Нет! — выкрикнула я, вскинув на него заплаканное лицо. — Каждое мое слово — правда!

— Ты лжешь не обо всем, — уточнил он, медленно обходя меня по кругу, как хищник обходит свою жертву. — Я верю, что люди канцлера способны на такую мерзость. Я верю, что Ансельм — продажный идиот.