— Как мой любимый сын? — Мама целует меня в щёку, как только я захожу на кухню около одиннадцати утра. Я проспал где-то пять часов, и сейчас это отчётливо ощущается, особенно учитывая, что сон был беспокойным.

Нет, он был полон видений, как Келси и я говорили о том, что произошло вчера вечером, — и ни одно из них не закончилось хорошо.

— Что такого сделали другие двое, что сегодня я вдруг любимчик?

Она улыбается и ставит руки на бёдра. — Ничего нового, что не делали раньше. — Внимательно на меня смотрит. — Ты выглядишь уставшим.

— Я всегда уставший. А вчера был... долгий день, — отзываюсь, не желая вдаваться в подробности любовного треугольника, особенно перед мамой. К тому же я замечаю: у неё опухшие глаза. Она плакала.

— Весело провёл вечер? — спрашивает она, поворачиваясь к плите и открывая духовку, чтобы проверить печенье. Я замечаю, что в корзинке уже есть готовые, и беру одно, но не ем сразу — сначала отвечаю. — Вечеринка затянулась дольше, чем мы планировали.

— Разве бывает иначе? — Она кивает, потом снова поворачивается ко мне, явно ожидая рассказа о дне рождения Шмитти.

— Было... весело. — Мучительно. Напряжённо. Настоящий кошмар.

— Это хорошо. Иногда тебе важно просто повеселиться и вести себя на свой возраст, — говорит мама.

— Наверное, — отвечаю рассеянно, глядя в никуда, а потом собираюсь с духом, чтобы спросить: — Как папа?

Мама замирает у плиты.

— Он… в порядке.

— Просто в порядке?

Она оборачивается ко мне, и в её глазах выступает влага.

— Он сказал мне, что ты уже знаешь.

— Да. — Я встаю со стула и обнимаю её. — Прости, мама. Он заставил меня пообещать не говорить.

— Я знаю. Он и это мне тоже сказал. Просто не могу поверить, что всё это происходит.

— Я тоже, — выдыхаю, прижимаясь к ней. Тяжесть папиного диагноза словно нависает над нами. — Но всё будет хорошо. Я рядом. Уокер и Форрест смогут подключиться, когда потребуется. Мы справимся. Так работает семья. Мы держимся друг за друга, когда становится тяжело. А это — самое настоящее тяжело .

Когда мы отходим друг от друга, мама вытирает слёзы.

— Я просто не могу его потерять, Уайатт. Он — всё для меня.

Да, мне это чувство знакомо.

— Ты не потеряешь. Мы будем мыслить позитивно и рассмотрим все возможные варианты, прежде чем что-то решать, хорошо?

Наш разговор прерывается, когда Келси появляется в дверях кухни, не удостоив меня даже мимолётным взглядом.

Я видел её грузовик снаружи, так что знал, что она уже здесь. Но всё равно моё сердце срывается в её сторону, стоит только её увидеть, несмотря на всё, что я теперь знаю. Джинсовые шорты подчёркивают загорелые ноги, белая рубашка аккуратно заправлена спереди и свободно ниспадает сзади, а пышные светлые кудри собраны в высокий хвост. Это полная противоположность её наряду прошлой ночью — алому платью и макияжу. Но именно такой, как сейчас, она всегда мне нравилась больше всего.

Моя.

Мама отворачивается, чтобы прийти в себя, пока между нами втроём повисает неловкая тишина.

— Почему ты до сих пор не поздоровался с Келси, Уайатт? Я ведь тебя по-другому воспитывала, — укоряет меня мама, вырывая из раздумий.

— Доброе утро, Келси.

— Доброе утро, Уайатт, — тихо отвечает она с застенчивой улыбкой, не поворачиваясь полностью. Затем она берёт коробку с банками и начинает заполнять их вареньем. Я замечаю, как дрожат её руки. Она нервничает. Как и я.

Мама переводит взгляд с неё на меня и обратно. — У вас всё в порядке? Вы оба какие-то странные сегодня.

— Всё нормально, мам, — отвечаю, целую её в щёку, хватаю ещё одно печенье и направляюсь к двери. — Пойду работать.

— Только не переусердствуй. Я скоро принесу обед, — говорит она, а затем беззвучно шепчет губами: Я тебя люблю .

И я тебя , — отвечаю тем же жестом, кивая, и выхожу. Краем глаза замечаю, как Келси смотрит прямо на меня, с нахмуренными бровями, словно погружённая в мысли.

Интересно, помнит ли она всё, что я сказал ей прошлой ночью.

Гулкий стук моих ботинок по деревянному крыльцу растворяется, когда я ступаю на мягкую землю. Солнце печёт, пока я направляюсь к конюшне. Уокер чистит Пенни — одну из лошадей, которую мы завели, когда родители открыли ранчо для посетителей.

— Привет, — говорит он, проводя щёткой по плечам лошади.

— Привет.

— Как спалось?

— Отвратительно, — бурчу в ответ.

— Уже видел Келси?

— Ага. — Откусываю кусок выпечки, ставлю ногу на нижнюю перекладину металлического забора, кладя руку поверх него.

— И?..

— Что — и?

— Говорил с ней?

Дожёвываю и проглатываю.

— Нет. Она сейчас на кухне с мамой. Не лучшее место для такого разговора.

— Но ты должен что-то сказать, Уайатт. Чем дольше тянешь...

— Я вчера уже кое-что сказал.

Он резко поворачивается ко мне. — После того, как ушёл от меня?

— Нет. В Jameson .

— С ума сойти! Ты же мне не сказал об этом! — Он всплескивает руками.

— А я и не знал, что должен.

— Постой. — Он поднимает палец. — Ты поговорил с ней до того, как приехал ко мне?

— Ага.

— И что ты ей сказал?

— Не твоё дело, — отрезаю.

Он отбрасывает щётку, поворачивается ко мне лицом. — Тогда чего ты ждёшь? Делай свой ход.

— Я собирался. Пока не поговорил с тобой вчера.

Он тяжело вздыхает. — Чтоб тебя, Уайатт. Не позволяй этой глупой игре помешать тебе получить всё, о чём ты всегда мечтал, братишка. Я тебя умоляю, — говорит он с надрывом, в каждой фразе слышна злость, смешанная с отчаянием.

— Просто… это всё кажется неправильным, — отвечаю, глядя на лошадей, всё ещё стоящих в стойлах. — Как, чёрт побери, мы вообще до этого дошли?

— Это была моя идея, помнишь? Не Келси.

— Но она согласилась. — Я качаю головой. Та же мысль, что с утра, снова крутится в голове, как заезженная пластинка.

— Тогда скажи мне вот что: если бы я не пригласил её на день рождения Шмитти или не проявил к ней интерес, ты бы сделал шаг?

— Да, я… наверное. Возможно… когда-нибудь. — Даже я не верю в то, что говорю. Потому что, если быть честным, я бы, скорее всего, продолжал подавлять всё, что чувствовал, лишь бы ничего не менять.

— Когда-нибудь — это когда? В пятьдесят? Или когда она будет стоять у алтаря, собираясь выйти за кого-то другого? — Уокер качает головой, уставившись в землю. — Можешь злиться сколько хочешь, но ты знаешь, что мой поступок испугал тебя.

Я прищуриваюсь. — Я не испугался.

— Конечно. — Он бросает щётку в ведро и перелезает через стальной забор, останавливаясь впритык ко мне. — И правильно, что испугался. Испугался потерять её. Испугался прожить жизнь без неё. — Он тычет пальцем мне в грудь. — Как тебе было в колледже без неё, Уайатт? Хоть одна девушка хоть чуть-чуть напоминала ту, которая сейчас в том доме? — Он указывает в сторону кухни. — Ты вообще когда-нибудь встречал девушку с таким же сердцем, как у Келси?

Нет. Даже близко нет.

— Это было не твоё дело, — бросаю в ответ. Последнее, чего мне хочется — признать, что я испуган. Или что он прав. Что мысль о том, что могу её потерять, особенно из-за него, — это то, с чем я не могу смириться.

Он пожимает плечами. — Возможно. Но я хотя бы заставил тебя шевелиться. Заставил задуматься. А если сейчас ты снова начнёшь всё переосмысливать , то просто теряешь время. Время, которое мог бы провести с девушкой, с которой тебе и предназначено быть.

— Не понимаю, какого хрена тебе вообще не всё равно? У тебя же даже нет никого, к кому ты испытывал бы хоть что-то подобное!

Он фыркает. — Да, ты прав. Нет. Но если бы была — я бы точно не терял ни секунды. Я бы отдал ей всего себя. Потому что именно этого достойна женщина. Особенно такая, как Келси. — Он бросает на меня последний, тяжёлый взгляд, перелезает обратно через забор, поднимает щётку и возвращается к Пенни. — Папа просил, чтобы ты снова проверил изгородь.