Морг размещался отдельно, одноэтажное здание унылого силикатного кирпича, ничем не примечательное, кроме стоящей во фрунт у невысокого крыльца пунцовой крышки гроба. Ну, это к нам не относится, подумал Данил, из этого кокона мы уже вылупились. А если вдуматься, глупо.

Труп вещь бессмысленная. Покойного в нем, в сущности, уже нет. Толку никакого. Портит воздух и дамские нервы. Уложите в коробку из копеечного вторичного гофрокартона, да свезите в крематорий. В печку его.

Рюшки, кисти, финтифлюшки какие-то… не домовина: пряник с тухлой начинкой. Тудыть их в качель, этих похоронщиков. Чистые гиены глазета.

Данил не ожидал увидеть Заревого в зеленоватом халате и шапочке, да с маской на лице. Не сразу и узнал. Тот изобразил на секунду дружеские объятия, но руки в зеленой одноразовой перчатке не подал.

— Прошу за мной. Они отдельно.

— Лично вскрывал, некрофил? — спросил вежливый Оле.

— Да куда там, в лаптях по паркету. Пару раз разделывать по Шору приходилось, и то на подхвате. Лучшие кого смогли найти эксперты, из Краснодара везли. Хотя и местные тут вполне.

Они прошли пару помещений, чекист (не без злорадства Данил решил так его мысленно звать) открыл толстую герметичную дверь, оттуда пыхнуло холодом и острой формалиново-гнилостной вонью.

«Дашка, я не знаю, за что ты мне дана, но ты героиня, выдержать все это ради меня, охламона».

В коридоре, освещенном световыми трубками и выкрашенном характерным туберкулезно-зеленым оттенком, Данил успел заметить плакаты, делавшие честь вкусу оформителя: схемы вскрытия по Вирхову и Шору и рисунки, ладно еще черно-белые, с портретами самоубийц. Кривошеие удавленники и опухшие утопленники, похожие на мешки с глазами, привлекала внимание пустота с шеей и размозженным подбородком над подписью «выстрел в голову из охотничьего ружья 12 калибра». Все это острые неживые глаза Данила окинули мгновенно.

Дверь, обитая жестью в облезлой серой краске, с табличкой «Секционный зал № 4». Вадим позвякал ключами и открыл. Свой человек у мертвецов, ага.

Данил подумал, как хорошо — он не помнит собственного времени в таком месте. Курган совсем иное, там была вера в иную жизнь, жестокая, грубая, но истовая. Не формализм формалина.

Большая комната без окон, голубой кафель на стенах, голый бурый пол, те же газосветные трубки у беленого потолка, и с жестяным прозекторским столом посередине — пустым. В противоположной стене двустворчатая серая дверь, почему-то с круглым окошечком-глазком. «Они страхуются, не оживут ли?»

Тела лежали на каталках, под синими пластиковыми покрывалами. Словно конвой вокруг стола. Живые мертвецы остановились у двери, не подходя ближе.

— Мы их подготовили, — сказал Заревой, поднимая покров с ближайшего. Неприглядное зрелище. В черном балахоне с намалеванными красными знаками, обугленные остатки лица под капюшоном, ямы выжженных глазниц, зубы, торчащие из бурых остатков губ.

От тела тянуло жареным мясом. В остром формалиновом соусе.

Руки и ноги притянуты к каталке широкими брезентовыми ремнями. На ногах тяжелые кожаные гриндерсы на квадратных каблуках. Фигура как-то топорщилась на груди… Женщина?

— Надежно, — заключил Ольгер, — с тетки и начнем. Но нужен индивидуальный подход. Остальных пока увези.

— Пара минут, — ответил чекист, — присутствовать можно?

— Только тебе. Если не обмочишься, — хмыкнул варвар.

— Предков не опозорю, не жди. Им некромантия была плевое дело. Упокоивали упырей пачками. Простите, я не о присутствующих.

— Дак мы ничего, — сказал Данил, — мы в общем привыкли. Упырь упырю кровь не высосет.

Чекист лично выкатил два тела в странную дверь с окном. Вернулся, потирая перчатку перчаткой, словно счищал что. Сказал:

— У нее руки исколоты. Вряд ли героин, не те доходы, синтетика какая, типа приснопамятного крокодила. Шваль.

— А ты герцогиню ждал? — и Ольгер достал из кармана небольшой, тщательно завернутый в черную бархатную тряпицу предмет. Простер руку над солнечным сплетением трупа.

На сей раз никаких ассоциаций с мертвыми царевнами у Данила не было. Ткани восстановились быстрее, может, свежесть трупа имела значение, и они увидели белое, не слишком правильное и вовсе не породистое лицо женщины лет тридцати на вид. На глаза ей лезли крашеные в сиреневый какой-то оттенок волосы.

Ольгер сказал:

— Давай, красавица, проснись, и взоры открывай.

Она шевельнулась, открыла черно-красноватые глаза, мутные, может, не совсем регенерировавшие. Потом раскрыла рот с неровными желтыми зубами. Кожа выглядела не мрамором, синюшно-известковой, от вредных привычек, быть может.

— Ты хто? Вы кто вообще? Она… — на лице отразился страх, — она сгорела?

— Смотря кто из вас, — ответил викинг, — что вы делали вчера вечером? Не пробуй врать, мы и так знаем.

И, не заботясь о логике, рявкнул:

— Как звать?

— Настя…

— Кличка есть?

— Ге…Геката! — получилось «Гекаха», подавилась слогом баба.

— Кто остальные? (Данил восхитился, Оле явно прошел недурную практику, в инквизиции, а то и в приказе тайных дел).

— Сет и Азатот (горе вам, мистер Говард Эф, а может, ему бы и польстило). Я имен не знаю. Сет ее привел! Она сама с ним скорешилась. На башку больная!

— Давай сначала. Вот вы собрались в доме.

— Нас Сет собрал. Сказал, есть такое дело, что зашибись. Его нашла какая-то девка, хотела не просто себя кончить, а в жертву Сатане. Он ее привел. Худая, черная такая, не чучмечка, просто чернявая. Молодая. Он ее даже не успел ножом ударить! Как полыхнуло… глаза…

Лже-Геката остановилась, как-то по-куриному задергала головой.

— Вот же чертово семя… — Заревой сплюнул прямо на пол.

Баба на глазах оседала, сдувалась, словно и правда была — снежной. На вваливающихся чернеющих щеках прорвались дыры, открывая оскал. Глаза, так и не ставшие ясными, провалились в череп. Еще несколько секунд — и тело не взорвалось зловонной бурой жижей, а будто осыпалось хлопьями горелого пергамента, сначала плоть, потом и почерневшие кости. Осталась тающая груда в грязном шутовском балахоне. Пропала и она, рассыпалась вовсе уж в мелкий прах, потекший с каталки на пол.

Ольгер отряхивал джинсы на коленях:

— Кой тролль творится?!

— Погодите, — сказал Заревой, — вы разве не этого ждали?

— Нет, конечно, — викинг растер «пепел» ботинком, оставив жирный черный след. — Пока мы здесь, она должна была походить на нас, когда уйдем — стать лужей грязи. Но не такое дерьмо. И не так быстро.

Данил промолчал, не понимая совсем ничего.

— Соберите мне немного в нормальный контейнер, — попросил Ольгер, я хоть у себя погляжу. Тех двоих…

— Продолжаем. Даже если кончится тем же, — Вадим пожал плечами, — терять нам все равно нечего.

— Вы хоть пишете все? — спросил Данил.

— Само собой, — он не стал отпираться. И правильно, кто поверит.

Второй, низкорослый и плечистый, Данил не стал вглядываться в изуродованное лицо. Все прошло столь же быстро и знакомо.

Теперь черноволосый, коротко стриженный качок с перебитым носом, захлопал веками и заворочался.

— Лежи, сначала на вопросы ответишь, потом развяжем, — Ольгер показал ему впечатляющий кулак. — Кличка?

— Сеня… Азатот.

— Сеня Азатот, все как было вчера вечером, кого привел Сет, что дальше, пока вы не отрубились.

Похоже, с ним и надо было попросту. Вряд ли старше тридцати, хоть и пожеван жизнью.

Спрашивать, кто перед ним и с чего интересуются, он не стал.

Данил заметил на пальцах правой руки наколки, пара «перстней» вроде бы. Ясно. Не исчезли, кстати. Хорошо помнит про чистосердечное, и права не качает.

— Главный наш, Сет, пришел с девкой. Мы давно думали про человеческую жертву, так только зверушек приносили, кошек там, кроликов.

Такая собой не сильно видная, тощая, чернявая. И она сама хотела, матерью клянусь. Сама достала медицинский пакет с кровью, не знаю, ее или чьей. И сказала, знает как надо. Прокусила зубами пакет. Нарисовала пентаграмму, Сет ей даже не подсказывал. Потом стала в круг, ё… ёпта, свет погасили, я гляжу, у ней глаза типа, светятся. Красным таким. Мы спели молитвы, ну кому положены, Абадону, Ваалу, Бафомету, все кто любят кровь. Она стоит, молчит.