— Тебя забыл спросить! — лютовал Алик. Он сунул мне мою сумку. — На, — и заметил в руках розу.

— Спасибо, — буркнула я на автомате. Дурацкая вежливость. Ждала, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Алик всё ещё смотрел на красный цветок. Он уже хотел развернуться и покинуть сходку, но не удержался, матюгнулся под нос и снова обратился к Юре:

— Это нормально по-твоему так поступать?! А?! Ты! Чё лыбишься? Ты вообще в курсе, что у неё парень есть?!

— Я-то в курсе, — сплюнул мой Щербатый посыльный. Выглядело угрожающе. Это был уже другой человек. Улыбочка стёрлась, Юра тоже стёрся. Остался бандитского вида качок в трениках, дворовый, до мозга костей. Отбитый. Я холодела и не понимала, почему он не уходит?! Почему ещё тут? По спине бежали мурашки.

Разговор вышел из под контроля.

— … а вот ты, чепушила, походу не в курсах, что он есть, — медленно проговорил Юра, чтобы Алик прочувствовал момент.

— Кто есть?

— Пацан есть.

— Чё? — недоумевал тот.

— Чё слышал, — отрезал Юра, подплывая. — У меня на твой счёт тоже инструкция имеется, болван.

— Какая ещё инструкция? Ты чё несёшь вообще? Даш? — Алик поискал логики у меня, но я сама ничего не понимала.

— Иди Даша, мы с… как там тебя… поговорим просто. Иди домой.

— Не надо, — попросила я Щербатого. — Алик, уходи. Больше не приезжай, пожалуйста…

— Даш, да ты издеваешься? — развёл тот руками. — Ты вот ЭТО любишь?! Ты с ума сошла? Ты его хоть при свете видела? Ты посмотри на эту рожу разбитую! Да по нему СИЗО плачет, Даш! — взывал «парень» к моему рассудку. Уф-ф, — думала я, — ты ещё про Матвея не догадываешься, Алик, ты не представляешь НАСКОЛЬКО у меня с башкой всё не в порядке.

Я держала в руке кровавый бутон — его послание, и хотела только одного — ЕГО самого. И почти равнодушно глядела, как Юра сокращает дистанцию для удара. Я уже знала, что он собирается пустить в ход кулаки, если Алик не сообразит послушаться с первого раза, но не останавливала конфликт. Стояла где-то за его границами. Как наблюдатель.

От Аликиных слов, на душе стало мерзко. Я и сама недавно думала так о Матвее, и мне было противно от себя. От своего двуличия. И о Юре плохо думала, а он бросился выручать друга в неравном бою. В несправедливой расправе. Соседи прятались в домах, снимали на телефоны. Мужики прятались. Никто не захотел связываться. А пацан примчался, влетел за друга, отхватил вместе с ним, не думая, не спрашивая в чём дело. Просто бросился защищать. И второй тот, пацанёнок, Костя, тоже на турниках часто торчал с ними — придумал же спугнуть! Он-то, наверное, и спас Матвею жизнь. Выиграл время. Тысяцкий. Не тот Косарь ли? Очень похоже.

— Иди домой, — Юра кивнул на подъезд.

Он уже и сам завёлся от оскорблений.

Я не послушалась.

— Тогда глазки закрой, — предупредил он, усмехаясь.

— Слышь, пацан, — заговорил Алик снова, — сам иди отсюда. Дай взрослым поговорить.

— Договоришься у меня, взрослый, — размял плечо Щербатый. — Советую послушаться старших и порешать этот вопрос мирно, я не в духе, — морщился он от боли. Видно, ещё от вчерашних побоев не отошёл, — поняла я.

— Старший эт ты, что ли? — прыснул Алик настороженно. Он уже понял, что тот задумал.

— Я за старшего, угу, — кивнул мой посыльный и пояснил: — Садись в тачку и сваливай в закат. Ещё раз увижу тебя тут — накажу. Девчонку неохота пугать.

— Девчонку? Пугать? Какой нафиг сваливать? — крепился мой названный парень. — Я сейчас ментов вызову. Ты чё мне угрожаешь? Да я твою преступную рожу в миг засвечу. Я знаю где ты живёшь. С законом проблем хочешь?

— Закон тут один, умник, — ощерился Юра и зарядил Алику коленкой в живот. Тот ухнул, согнулся от боли, а Юра уже добавил по ногам сзади, и Алик стремительно подкосился — с хрустом, в листья. Я очнулась:

— Юра! — бросилась я разнимать. — Стой, не трогай! Он уже уезжает!

Но Алик не уезжал. Он с рёвом полез в драку. Дурак!

Юра, кажется, подумал о том же. Он оттолкнул меня в сторону, чтобы не задеть, и пустил в ход кулаки. Раз! Два! Пять! Алик снова лёг.

— Придурок, — отплёвывался он. — Жди участкового, понял? Я так не оставлю…

Нашу потасовку заметили соседи с противоположного дома, но никто не лез.

— Слыш, — рассвирепел Щербатый, — оглох что ли? Я те чё сказал, собака… закон тут один. И я его исполняю.

Меня заколотило — в руке у посыльного блеснуло лезвие.

— Оставляешь девочку в покое, или я доставляю тебя в больничку, понял? — проговорил он глухо. — Тебе там ой как обрадуются, поверь. Будешь свадебным подарочком. Пять…

— Алик уезжай, он не шутит, — потребовала я, зеленея от ужаса.

— Четыре…

— АЛИК!

Алик поднялся, шатаясь. Глянул на меня одурело: какие ещё свадьбы, какие подарочки?!

— Три… — продолжал отсчитывать «Матвей» из больничной палаты.

Взгляд уходящего Алика поразил меня в самое сердце: предательница — говорил он. Щёки жгло. Потому что это была правда. Чистая правда. Алик наконец понял, что я сделала окончательный выбор. Он не понимал выбора, но предательство понял. Дверь Ниссана отрезала меня, как ножик отрезает плохой кусок от яблока. Я не годилась в еду. Испорчена.

«Испорченная» для Алика, — думала я, ощущая прохладные лепестки под пальцами, — и «ангел» для Матвея.

— С-с-собака, — шипел сбоку Юра, поднимая футболку и осматривая ущерб — кожа на боку аж чернела под перевязкой от гематом. Я поморщилась. Он тоже.

— Угу.

— Зачем ты его так, — выдохнула я, — сам, вон, еле живой. А если он в полицию обратится? Поедет сейчас, побои снимет.

— Свои сниму, — фыркнул тот безмятежно. — Напасть на инвалида, это ж сколько нужно мозгов иметь…

Он поправил бинты и махнул мне на прощание. И поплёлся к себе, придерживаясь за бок, как старик. А я поплелась к себе, придерживаясь за мысль, что мой Матвей жив и обязательно «выкарабкается», как сказал Юра. И я дождусь. Я увижу его. Обязательно.

Я несла в ладонях прохладный бутон, будто бы его хрупкое сердце. Кроваво-красное. Нежное, как певчая птичка в готическом саду, свившая своё гнездо в колючем терновнике за высокой каменной стеной.

Я тоже ощущала себя за каменной стеной. Матвей далеко, он побывал на волоске от гибели, но продолжает приглядывать за мной, продолжает защищать меня, нас. Наше будущее. Он настоящий борец. Он точно справится. Он выберется. Справится ради меня.

А я буду ждать столько, сколько нужно.

Дома, я поставила бутон в хрустальную рюмку. А нежный розовый букет сунула в помойное ведро. Мама посмотрела на меня, как на дурочку — такую красоту и в мусор. Мне тоже было больно. Но отрезать всегда больно.

Нельзя расстаться чистенькой. Ты либо погружаешь свои нежные лепестки в мусор, мешаешь себя с отходами и становишься для другого «испорченной». Такой, чтобы ему не обидно было тебя отпустить, выкинуть из жизни, а даже приятно, оправданно — кому нужны поломанные розы из мусорки?

Либо ты стоишь в вазе и потихоньку разлагаешься. Пока не сгниёшь и не засохнешь.

А по итогу — всё равно окажешься на свалке.

Рано или поздно.

Я предпочла рано.

Пусть я буду для Алика предателем. Пусть он найдёт себе нормальную девочку, их вон как много хороших в универе, пусть поскорее забудет. Мне же будет спокойнее.

— Не половинка? — спросила Лизка со своего дивана, когда мы легли спать.

— М-м? — я не сразу догнала о чём она.

— Алик оказался не половинка, да? — повторила сестра. Всё-то она слышит, коза, всё-то замечает. Я вздохнула. А кажется, что в экране живёт…

— Угу.

Говорить об Алике неохота, но сестра не отстаёт.

— А как ты поняла?

Нашла половинку… — подумала я, ощущая, как горло душит новый приступ жалости к себе.

— А почему тогда грустишь? — продолжает донимать Лизка.

Но я молчу.

Как ей объяснишь?! Если даже себе не удается. Я грустила обо всём сразу. О всей жизни. И не только своей. О несправедливости, о выборе, о последствиях, о сказанном, о недосказанном, о родителях, обо всём мире, какой он есть. О сложном. О простом.