Из дома, балкон которого оккупировали стрелки, буквально вывалилась женщина. Смутно знакомая, с залитым кровью лицом, она кубарем и на четвереньках пронеслась в сторону баррикады из телег, надеясь найти защиту. За ней бросился сутулый разбойник, голый по пояс, но в хорошем карском шлеме. Касимир Галли только и успел набрать полную грудь воздуха, да гаркнуть, так хорошо, как умели немногие.
— Стоя-ять!
Никто не остановился. Женщина, опознать которую не было времени, юркнула меж досок и скрылась под телегами. Полуголый мужик в шлеме, не иначе — вусмерть пьяный, а может просто дурак, ломанулся было за ней. Получил почти одновременно укол рункой в нагое пузо, удар алебардой в плечо и метко пущенный булыжник чётко в козырёк шлема. Острие рунки прошило идиота насквозь, так, что кровью заляпало и древко, а топор алебарды почти отсёк правую руку. Всё случилось как-то само собой. Колоколом звякнул сорвавшийся шлем. Все рванулись с мест, будто знали, куда бежать.
На баррикады кинулись с неожиданной яростью, с непонятной Касимиру безрассудной отвагой. Теперь он видел не хитрых, живучих дворняг, а беснующихся сторожевых псов, обезумевших от цепей и клеток, готовых в мясо разбивать морду о прутья решётки. К нему наверх буквально взлетел молодой парень с посечёнными бровями, рубанув топориком — промазал на дюйм, выбивая щепу из старого антикварного шкафа. Касимир отмахнулся тем, что было при себе. Стальная трость, символ власти патриарха фаима, едва зацепила лицо нападавшего. Ещё недавно — красивое, теперь его перечеркнула борозда глубиной в мизинец. Следующим ударом Касимир перебил руку с топориком, легко, словно тонкую ветвь. Он никогда прежде не делал подобного, хотя нередко грозился. Третий удар пришёлся на темя, ровно сверху, парень пропал с телеги также резко, как появился. Слева навалился ещё один. Касимир неуклюже выхватил тесак при поясе, взмахнул широко и не глядя, отгоняя. Не достал. Клинок был длиной в локоть. А трость ощутимо длиннее. Парировать удар тяжёлого стального прута у проходимца не вышло, подставленный меч, не сдержав напора, жалобно лязгнул. Лицевая часть черепа будто втянулась внутрь, мешаясь, путая зубы с обломками кости.
В мясистое плечо Касимира что-то ударило, ущипнуло. Он схватился рукой, ощущая кровь. Кровь и стрелу, вошедшую удивительно глубоко. Рядом рубанули в ухо кого-то из своих, голова открылась, словно ларец, обнажая всё содержимое. Нансэно, молодой растяпа, добродушный и неловкий парень, остервенело долбил врага ножом, так, что брызги летели. Но скоро и его настигла стрела. Угодила в самый низ шеи, почти вертикально, проскальзывая глубже в грудную клетку. На баррикады гроздьями лезли бродяги, не потрясая напрасно, но крепко сжимая в руках слишком добротное, для такого сброда, оружие. Касимир чудом отшатнулся от укола в бок, швырнул как попало обломок ящика, будто здоровенный мешок с мукой — рухнул на брусчатку, поднимая облако пыли, и, трубя отход громко и невнятно, двинулся вверх по улице.
Отступали без паники. Кругом орали, спотыкались и пучили глаза, но для сборища рабочих и служащих — действовали потрясающе чётко. Сам Касимир, не дравшийся до этого момента с самого детства, то и дело замедлялся, отгоняя наседающую сзади шпану широкими взмахами трости. Кроме него, отход так же прикрывали алебардист и двое копейщиков. Кто оказывался недостаточно прыток или слишком увлекался погоней — тут же валился наземь, покалеченный или убитый. Однако и защитникам улицы доставалось неслабо. Из двадцати пяти до заведения госпожи Дзилано добралась едва ли половина. Дюжина пока живых, в большинстве своём — легко раненых человек.
Эйден, уже давно готовый к подобному, распахнул перед бегущими широкую дверь. Группа, замыкаемая алебардистом, ввалилась в главный зал борделя. Старик Гаспаро тут же запер за ними, уложив в специальные стальные скобы дубовый брус. Ставни тоже были задраены наглухо, свет снаружи больше не приникал в здание, пламя редких свечей в канделябрах плясало и волновалось от резкого движения многих тел.
— Ха! — Торжествующе выкрикнул Гаспаро, мотая головой из стороны в сторону и стараясь посчитать количество уцелевших на слух. — Хороший засов, малютка Дзилано. Заперли бы таким с утра — я б преломил ногу. Как прошло не спрашиваю, ребятки. Скажите только, жив ли толстяк?
— Тебя-то переживу. — Рявкнул Касимир, оглядываясь вокруг, ища выхода или идеи.
— Кто переживёт сие — видно будет. — Подав голос, Эйден тут же понял, что слепой оружейник воспринял это за выпад — но было не до того. — А пока предлагаю оставить споры. Двери, ставни и стены крепки, но упорный бы справился. Они будут ломиться, ежели с балкона ливануть немного кипятка? А масла? Собственно, я чего спрашиваю…
За дверью раздался вопль, много более жуткий, чем торжествующие крики до того. Следом, сливаясь с полными боли визгами, разлился зловещий девичий хохот. Мэйбл, судя по всему, не стала ждать чужих решений и оговорённых сигналов, и использовала кипящий котёл по своему разумению.
— Попала! Попала! — Она сбежала вниз по лестнице, гогоча бешеной чайкой, немного даже пугая мужиков. — Кьяра, Аленна, дуйте на кухню греть кастрюли. Это чертовски весело! На балконы ни ногой, дурни стреляют. Хоть и мимо.
— Господин Галли, вы позволите? — Дзилано, должно быть — единственная здесь, выглядела собранной и спокойной. Не дожидаясь согласия или разрешения Касимира, почти что силой усадила того в кресло, ловким движением вспорола рубаху на плече, принялась осматривать и промокать рану тканевым тампоном.
На столике, у подсвечника на семь свечей, в свете которого она промывала рану, уже было разложено всё необходимое. Бинты, жгут, нить и иглы, банка жирной мази и серебряная пиала с чистой водой.
— Они бранятся, но лезть — не лезут. — Эйден наблюдал в узкую щель у дальнего окна. — Ошпаренного оттащили. Попытаются помочь, добили б лучше… Многие разбегаются дальше, не все дома́ здесь так крепки и уж точно — мало где столько народу. До крайности боевитого. Пока, видимо, передохнём. Девочки, подайте и мне материалов, госпожа Дзилано права, раненых нужно перевязать.
Колотые, резаные раны конечностей, разбитые пальцы, рассечённые головы. Несмотря на обилие самых разных ран, почти все они были относительно легки, неглубоки, несмертельны. Хотя бы в перспективе ближайших дней, ведь от заражения ни один не мог быть защищён в полной мере. Тем, кому на ранение повезло меньше, либо уже отмучались, либо всё ещё медленно умирали где-то на улице. Маленький мужичок в фартуке булочника сидел в углу у комода и тихонько рыдал, повторяя про себя имя то ли сына, то ли брата. На нём самом не было ни царапины. Касимир Галли, как только отдышался, а на это ушло далеко за десять минут, без конца порывался проверить то заднюю дверь, то главную, то выход на балкон или окна второго этажа. Однако, хозяйка заведения практически не позволяла ему встать, указывая на потерю крови, а с главы мельников действительно здорово натекло, и потому проверять то и дело бегали другие. Насколько мог судить Эйден, Касимиру здорово повезло, стрелу из его плеча вырвало чьим-то ударом ещё при отступлении, наконечник, наверняка — не охотничий, был узок и прям, вышел сравнительно легко, не соскочив с древка, и выдрав не так уж много живого мяса. Текло ж, однако, как со свиньи. Натерпевшиеся страху, но и показавшие себя неожиданно яро, мужи — сидели на полу вдоль стен, вытянув ноги, устало припоминая кто, кого и как удачно подрезал, рубанул или кольнул, пытаясь своими голосами внушить себе же ещё немного мужества. Девушки меняли сгоревшие свечи и разносили воду. Снаружи иногда раздавался шум, вслушиваться в который старались как можно меньше.
Старый полированный паркет бликовал почти водной гладью, возвращая свет трепещущих огоньков свечей. Общий настрой, гнетущее, но терпеливое, насколько возможно — спокойное и собранное ожидание, рассы́пались от легкого сквознячка. Точно карточный домик, который кто-то строил на полу чуть трясущимися руками. Сквозняком затянуло запах гари. Не свечной, привычной и терпкой, а другой, внушающей страх всякому живому существу. Запах пожара. Полыхало где-то неподалёку. Возможно — здесь же, на улице.
