Более честным и искренним выглядит почти не высказанное вслух, как бы заключенное в скобки уважение к Пушкину, выраженное в одном из интервью Набокова. В ответ на вопрос «Почему вы так страстно увлечены Пушкиным?» писатель ответил:

В этом замечании Набоков определяет свой особый способ подхода к образу Пушкина – через переводы.

Подход Набокова, знатока и ценителя творчества Пушкина, был, по сути, плодом интеллектуальных усилий, в то время как Лифарь дал пример сугубо эмоционального восприятия. Превратив Пушкина в объект поклонения и созерцания для «обычного» человека, Лифарь не создавал модель или образ положительного героя. Его представления о Пушкине были скорее агиографическими, чем биографическими, и в них заключалось довольно поверхностное «полезное прошлое», резко отличавшееся от более значимого прошлого, которое находили Тынянов, Ходасевич и Булгаков. Более того, Лифарь, всегда рисовавший собственный образ в рамке пушкинского портрета, в итоге предложил модель, в центре которой находился он сам. Если другие авторы пытались противостоять Пушкину, перемещая историческую личность в настоящее, то Лифарь относился к Пушкину исключительно эмоционально, оставаясь поверхностным эгоцентриком.

В эссе, предназначенном для глянцевого журнала «Для Вас», Лифарь пускался в воспоминания и самовосхваления в связи со своим участием в Пушкинском зарубежном комитете и пушкинских торжествах 1937 года. В публикациях Лифаря можно увидеть два разных аспекта его личного отношения к Пушкину. В первом случае он пишет для широкой аудитории и размышляет о неприязни школьника к «великому национальному поэту»; здесь он выступает в роли обычного молодого человека, чья ненависть к школьной зубрежке, как это и бывает, сменяется в зрелые годы открытием поэта. В противоположность этому в книге «Моя зарубежная пушкиниана» Лифарь пытался взять себе в союзники самых авторитетных деятелей русской культуры – Шаляпина, Рахманинова, Ходасевича, – чтобы показать читателю «исполненную вдохновения» модель восприятия Пушкина. Нас не должно смущать, что Лифарь сыграл две противоречащие друг другу литературные роли. Он был хорошим рекламщиком и потому оказался центральной фигурой в процессе «продвижения» Пушкина эмигрантами в 1937 году в Париже и Европе. И в качестве рекламщика, уверенного, что его клиенту необходимо «стать» всемирно известным поэтом, Лифарь пытался одолжить собственный блеск и умение подать себя в качестве балетной знаменитости своему менее известному товарищу.

В течение юбилейного года в Советском Союзе и в городах Европы, Египта, Китая и Соединенных Штатов прошли выставки, были выпущены и отрецензированы издания Пушкина и о Пушкине; была сопоставлена статистика посетителей мероприятий, читателей и тиражей. Ученые, писатели и обычные люди посещали концерты, чтения и «торжественные заседания», посвященные памяти поэта. Еще одним явлением общественной памяти стал «наш Пушкин» в карикатурах. В харбинском издании «Рубеж» в традиционной рубрике карикатур Vita (псевдоним В. Л. Загибаловой-Гулиной) появляется комикс «Мы и Пушкин…»:

Эта золотая рыбка, эта наивная надежда на исполнение желания, после чего возродится прежняя Россия, по которой так тосковали эмигранты, постоянно возникала в их публикациях. Независимо от того, мечтали они об уничтожении советской власти или о чудесном возвращении в новую страну, где сольются воедино обе России, эмигрантские авторы связывали с пушкинским юбилеем будущее своей родины и русской культуры. Пушкин стал для них «золотой рыбкой», средством, с помощью которого можно исполнять желания. Более того, для эмигрантской общины Пушкин в 1937 году оставался символом – общим знаменателем для русских культурных праздников за рубежом, знаком единства русской диаспоры, а также своего рода территорией, которую нужно было отвоевать в культурной войне с советской властью. Наконец, важнейшая роль Пушкина состояла в том, что через его посредничество русские эмигранты сохраняли духовное родство с русскими, оставшимися по другую сторону границы.

В статье о советских пушкинских торжествах журналист-эмигрант, скрывшийся под акронимом «П. А.», цитировал письма советских граждан в ответ на вопрос: «За что они любят Пушкина?» – «За то, что это сама жизнь». – «За то, что живой» [П. А. 1937:140–141]. Этот миф о «живом» Пушкине, распространявшийся во время 100-летней годовщины со дня его смерти, был исключительно важен для эмигрантской общины – и не только потому, что Пушкина требовалось отвоевать у Советской России: через двадцать лет после революции русским изгнанникам важно было верить, что все еще существует нечто, способное объединить их с теми, «кто остался в плену» [Пушкинские дни в эмиграции 1937:137]. Как ни странно, эмигранты и советская власть были действительно похожи в своем соперничестве за «обладание» Пушкиным. К 1937 году поэт стал центральной фигурой, помогавшей русским за границей осознавать свою культурную самобытность, и одновременно средством, с помощью которого СССР пытался придать себе историческую и культурную легитимность. Обе стороны закончили поиски «своего Пушкина», создав образ, который и объединял, и разделял русских по всему миру.

Независимо от того, кто победил в соревновании за культурную легитимность, пушкинские торжества не обогатили русскую литературу. Если проект Лифаря – его выставка, статьи и пушкинские публикации – оказался успешнее, чем попытки Булгакова, Ходасевича и Тынянова, то это произошло по той причине, что Лифарь обходил или вовсе игнорировал вопросы, которые решали эти писатели. Лифарь не был литератором, и в его занятиях Пушкиным не было поставлено на карту ничего серьезного. Он обходился клишированными эмоциями и фразами, потому что не имел реальной связи с литературным прошлым и, следовательно, не мог чем-то улучшить это прошлое или настоящее.

Три писателя, которым в основном посвящено это исследование, обращались к прошлому, чтобы понять собственное отношение к настоящему. Тынянов полагал, что литературных предшественников можно воскресить и приобщить к настоящему с помощью научного метода, однако он вынужден был отказаться от этого метода, когда попытался воскресить и поставить на службу современности Пушкина. Ходасевич искал в прошлом образцового литературного героя, но нашел не Пушкина, а Державина. Булгаков выбрал Мольера, чтобы исследовать сложные отношения между писателем и его покровителем, представляющие модель для понимания собственного положения в обществе; при этом писатель сохранял твердую уверенность: что бы ни случилось, Мольер и его произведения останутся бессмертны. К началу совместной работы с Вересаевым над пьесой о Пушкина Булгаков уже утратил веру в возможность продуктивных отношений с властью и потому не мог согласиться с соавтором и представить живого Пушкина на сцене.

Таким образом, ирония заключалась в том, что в 1937 году Пушкина чествовали не равные ему в литературном отношении авторы, но литераторы гораздо меньшего масштаба. Серьезным писателям мешала проблема литературной собственности; Пушкин – в отличие от Грибоедова, Державина и Мольера – был «общим достоянием». В XIX веке считалось, что Пушкин является «всем» для всех. Однако для биографа XX века он уже не мог быть кем угодно. Разноголосица, на которую биограф был обязан реагировать и с которой должен был взаимодействовать, сделалась слишком оглушительной. Наконец, в литературе, где Пушкин по-прежнему был величайшим из всех авторов, изменилось понятие литературного успеха: теперь оно простиралось от попыток стать новым Пушкиным до написания текстов о Пушкине. Сомнения и трудности не позволили таким авторам, как Тынянов, Ходасевич и Булгаков, превратить жизнь Пушкина в «полезное прошлое». Они оказались маргиналами на празднике 1937 года. В отличие от них, люди, подобные Лифарю, сумели выполнить «социальный заказ» – почтить память Пушкина. Разноголосица кажется оглушительной только в том случае, если к ней прислушиваться, однако именно этого и не делал Лифарь.