Этот фрагмент из книги Ходасевича отмечен приметами поэзии: рифмующаяся пара течение – чтение ассоциативно связывается со стремленьем у Державина, а пара свеча – с вечера значительно усиливает звуковую сторону его прозы. Вслед за этим разделом Ходасевич подытожил то, что считал изменяющимся отношением Державина к жизни, смерти и бессмертию. В связи с «Рекой времен» он пишет:

Книга заканчивается ярким описанием похоронной процессии: украшенный свечами кортеж с телом Державина плывет по Волхову.

Река в данном случае – важный образ, наполненный чрезвычайно богатым символическим содержанием. Это неумолимая река времени, уносящая в забвение все, включая тело поэта. И в то же время кажется, что эта река перестала течь: «Волхов, казалось, остановился в своем течении». Таким образом, пессимистический вывод последнего стихотворения Державина переворачивается, превращаясь в exegi (или даже exegit) monumentum[98]. Однако возможно, что остановившаяся река означает нечто иное, поскольку она перекликается со словами об интересе Державина к Апокалипсису, где говорится, что, когда остановится река времен, времени больше не будет. И действительно, как уже было сказано, автор «Державина» сам был погружен в мысли о русском Апокалипсисе – конце России и ее литературы.

В чем состоял метод Ходасевича, позволивший достичь такой многомерной символичности, и в чем состояла цель автора? Ответ на этот вопрос можно почерпнуть из отдельных элементов финала книги. Последнее стихотворение Державина о реке времен хорошо известно и, разумеется, воспринимается мощным финалом творчества поэта. Слова Ходасевича о том, что Державина заботил конец времен, представляют собой еще один случай «психологической расшифровки», основанной на источниках (на этот раз – на данном стихотворении). Лодка, перевозящая тело Державина по Волхову, – эпизод, взятый непосредственно из свидетельств очевидцев [Грот 1880: 1004].

Однако слова, открывающие заключительную часть книги («В три часа утра, когда солнце уже вставало, и пробуждались птицы, и легкий туман еще покрывал поля, и Волхов, казалось, остановился в своем течении» (Курсив мой. – А. Л.)), все-таки являются интерпретацией Ходасевичем исходной сцены. Эти строки – ключевые для его книги, поскольку здесь вводится мотив реки. Причем даже у этих строк есть источник, который Ходасевич почти дословно цитирует, – мемуары воспитанницы Державина П. Н. Львовой (Параши). Она писала: «Было три часа утра; солнце вставало во всем своем величии; ни облачка на небе, везде глубокая тишина, легкий туман покрывал еще поля, Волхов как будто остановился в своем течении, со всех сторон пели и щебетали птички». В воспоминаниях эти слова означают не то же, что у Ходасевича. Она рисует величественное утро только для того, чтобы оттенить свою тоску: «Но я ничем не могла наслаждаться: мне бы хотелось, чтобы все отвечало моей скорби» [Грот 1880: 999]. Львова не цитирует последнюю оду Державина, и таким образом, в ее сочинении река выступает просто как элемент пейзажа, лишенный высшего смысла[99].

Перерабатывая этот источник, Ходасевич высвобождает его описательный потенциал, но делает это очень осторожно. Он использует державинское стихотворение, расположение имения и похоронную процессию на Волхове для создания яркой художественной картины, однако составленной с помощью приема монтажа от начала и до конца из чужих слов и образов. Рисуя образ Державина, который для Ходасевича представлял гармоническое сочетание искусства и жизни, автор пытался вторить этому сочетанию, сшивая «лоскутки» мемуаров в новую ткань – на этот раз свою собственную. С помощью биографии Державина Ходасевич пытался вмешаться в циклический процесс истории, даже несмотря на сомнения в успехе такого предприятия. Внедряя человеческий фактор в процесс, который обычно приписывается Богу и судьбе, он спорил с пессимизмом последней оды Державина и снова подчеркивал, что если время кончилось для Державина как человека, то бессмертный поэт продолжает жить и, возможно, сумеет повлиять еще и на новую эпоху.

В 1931 году в рецензии на роман «Державин» П. М. Бицилли пишет: «Думается, что было бы насилием над материалом писать так о любом великом художнике позднейшего времени» [Бицилли 1988: 372]. Метод Ходасевича – соединить воедино жизнь поэта и жизнь человека – удачен, по мнению критика, только по отношению к тем, чье творчество относится к эпохе, предшествовавшей романтизму. Однако Бицилли, возможно, не осознавал, что предсказывает успех Ходасевича как биографа; когда Ходасевич завершил «Державина», началось горячее обсуждение возможности подобной книги о главном культурном идоле эмиграции – Пушкине. Однако метод биографического исследования, примененный Ходасевичем, для этого не годился: Пушкин не мог стать еще одним «героем», подобным Державину. Если державинский образ был целителен для послечеховского «перешедшего границу» русского общества, то Пушкин мог стать для него ядом.

Париж. 17 января 1935 года. Помещенное в газете «Возрождение» объявление «“Пушкин” В. Ф. Ходасевича» напоминало читателям о приближении столетней годовщины со дня смерти и о еще не законченной, но весьма своевременной биографии великого поэта. В Советской России, утверждали авторы, пушкинисты не теряют времени даром и готовят новые издания, однако любая биография, которая там появится, неизбежно окажется ущербной. Преимущества советских ученых – доступ к библиотекам и архивам, однако они обязаны строго блюсти «марксистский метод»: «Биография Пушкина, построенная по канонам диалектического материализма, как бы тщательно ни была разработана ее фактическая сторона, никогда не сможет стать желанной книгой для русского читателя, давно и тщетно ожидающего, чтобы была, наконец, описана жизнь великого поэта» [Возрождение 1935]. Согласно этой логике получалось, что достойных книг о Пушкине пока нет, но любая биография, написанная советскими авторами, неизбежно окажется извращена марксизмом. Достойную книгу, как утверждалось в объявлении, можно было написать только за границей, куда переместился центр подлинной русской культуры. И лучшим автором такой работы мог бы стать Ходасевич, много лет изучавший личность и творческое наследие Пушкина и, собственно, уже давно работавший именно над такой книгой. Как и многие другие поэты, критики и интеллектуалы того времени, Ходасевич давно и постоянно занимался Пушкиным. Ходасевич не только писал стихи, в которых часто прибегал к аллюзиям на лирические и иные произведения великого поэта, он всерьез исследовал пушкинское творчество и популяризировал его в публичных выступлениях. В 1918–1919 годах в Москве Ходасевич провел курс лекций и семинаров о Пушкине для пролеткультовцев¹, в 1921 году принял участие пушкинском празднике в Петрограде, где прочел речь, ставшую широко известной под названием «Колеблемый треножник»[100]^[101]. Как указывал Д. Бетеа, Ходасевич погрузился в пушкиноведение еще в середине 1910-х годов – возможно, надеясь обрести в литературоведческом анализе порядок, которого ему недоставало в жизни – в охваченной войной и революцией России [Bethea 1983: 119]. Еще до своего отъезда в 1922 году за границу Ходасевич напечатал множество статей и книг о Пушкине; за рубежом его пушкиноведческие занятия продолжались и совершенствовались. Общение с пушкинистами – будь то дружба с М. О. Гершензоном, открытая критика в адрес Вересаева[102] или ожесточенные споры по литературным и даже юридическим вопросам с М. Л. Гофманом[103] – делали его непосредственным участником «пушкинианы» 1920-30-х годов.