Как в сказке говорится: долго ли, коротко ли…
Солнце уже явно показывало, что наступил полдень. Даже под деревьями свет стал почти белым, резким. И вдруг заросли расступились, уступив место мощной старой дубраве.
Картина изменилась буквально за несколько шагов. Вместо тесного кустарника, где ветви царапали лицо, появились огромные вековые дубы. Сильные, красивые, с раскидистыми кронами, они стояли так, будто их когда-то высаживали по линейке. Расстояния между стволами казались почти одинаковыми, солнечный свет падал пятнами, а земля была покрыта сухой прошлогодней листвой.
И под этими дубами расположились французы. Много. Точно не какое-то разведывательное подразделение, и точно стоянка была не временной.
— Твою же… — прошипел Ванька, я обернулся в его сторону. — Да вступил… нехристи, нужника доброго справить не могут, ходят тут, леса наши обгаживают.
Я не стал говорить, что недавно нечто подобное было и в нашем подразделении, пока не научились быстро и качественно, перевозя на телеге часть конструкции, устанавливать туалеты. А то таких «мин» раньше предостаточно было. И вступить в них не считалось чем-то противным. А тут, гляди-ка, неженка-чистюля. Привыкли егеря к относительной чистоте, ну и хорошо, меньше болеть будут.
Я погрозил Ваньке кулаком, а сам вновь уставился в сторону дубравы. Уже не стоял в полный рост, пригнулся, спрятался.
Тут была не армия целиком, конечно, но достаточно, чтобы мы мгновенно прижались к зелени и перестали даже нормально дышать. Кто-то из вражин сидел возле деревьев, кто-то лежал прямо на плащах, несколько кавалеристов держали коней в тени. Но это было пехотное подразделение. Дальше, там, где дубрава выходила к полю, виднелись палатки, телеги, движение людей. Время от времени блестело оружие.
Они были безмятежны.
На наш первый шорох несколько человек всё же посмотрели в сторону зарослей, всматриваясь в непролазную тень. Подходить не стали. Может, французы были чуть более просвещёнными людьми, всё же во время революции они даже от Бога пытались отказаться, но на русской земле суеверие у них появиться обязано. А вера в Бога? Так пусть не верят, чтобы Всевышний был всецело на нашей стороне.
Ближайший пост располагался метрах в пятидесяти от того места, где мы могли неожиданно и для себя, и для врага вынырнуть из кустов. Я, укрываясь листвой и стараясь не то чтобы не шелохнуться, а даже дышать через раз, всё равно позволил себе улыбку. Представил, как мы вылетаем из зарослей и кричим что-нибудь вроде «Бабайка!», а французские солдаты в панике начинают убегать.
Между прочим, я бы не удивился такой реакции.
И будь со мной не трое человек, а пусть неполная рота, но хотя бы близко к этому числу, обязательно похулиганил бы. Жаль ещё, что так и не пошили добротные маскхалаты, а то точно можно было пугать в таком наряде.
Я жестом показал, что следует немного оттянуться назад. Медленно выверяя каждое, даже кажущееся незначительным движение, сделал первый шаг, удаляясь от последних кустов и молодых деревьев, которые отделяли нас от французских солдат, нашедших замечательное место для отдыха. Я им прямо завидовал. Не только потому, что место красивое. Тень. Вот она, настоящая военная роскошь июля 1812 года. Дубы справлялись с задачей защиты от солнца лучше иных деревьев.
Мы отошли метров на сорок, прежде чем я решился нормально вдохнуть. Жару никто не отменял. Пот щипал глаза, рубаха прилипла к спине, а сердце всё ещё колотилось слишком быстро после того, как пришлось буквально в десяти шагах от французских часовых пятиться обратно в заросли.
— Видели? — шёпотом спросил я, присев за деревом и переводя взгляд с одного человека на другого.
Все были сосредоточены, словно бы обученные псы, заглядывали мне в глаза и ждали команды «фас». Наконец, не сборище дружков-шутников, а правильное подразделение.
— Видели, — так же тихо ответил Ванька и вытер рукавом лоб. — Много, Платон, их. Очень много, — добавил он и теперь уже не улыбался.
— Слишком, — согласился Игнат, перекрестился и тревожно посмотрел назад, в сторону дубравы.
Тихон ничего не сказал. Он продолжал смотреть туда же, куда смотрел я. И именно это мне не понравилось, потому что собственную мысль я уже успел прочитать на его лице.
— Слишком для чего? — шёпотом поинтересовался я. — Вы думали повоевать с ними? Может, и трофеев пожелали?
— Да нет, мы что ль без понятия, — ответил Ванька.
А я вот сомневался, что этого «понятия» у них предостаточно, чтобы не думать о войнушке. По крайней мере той, где можно было бы разжиться трофеями. Ведь для этого нужно победить. А как это сделать с полком целым? А тут полк пехотный точно был.
— Возвращаемся, — сказал я после небольшой паузы, хотя сам ещё не сдвинулся с места. — Ванька, Игнат, вы идёте первыми. Не бегом. Тихо. Доберётесь до коней и Карпа с молодыми — ждать не будете. Если услышите стрельбу, скажете Карпу отходить ещё глубже, — добавил я и посмотрел на обоих по очереди.
Ванька прищурился.
— А вы? — спросил он и перевёл взгляд с меня на Тихона.
— Мы с Тихоном посмотрим ещё немного, — ответил я нарочито спокойно и поправил ремень штуцера.
— Платон Афанасьевич… — начал Ванька и недовольно поджал губы.
— Приказ, — сказал я, посмотрев ему прямо в глаза.
Ваньке это не понравилось. По лицу было видно. Но спорить не стал.
— Понял, — ответил он и поправил ремень пистолета. Потом ещё раз посмотрел на нас и добавил уже тише: — Только вы там не геройствуйте. Понятно же, что не выйдет. И чтобы стрелять… Ну разве что только по караулу рядом. Но это же солдаты, офицеров там нет. Так что не нужно ентого…
— Я? Никогда, — совершенно серьёзно ответил я и даже удивлённо поднял брови.
Ванька посмотрел на меня с таким выражением, что Игнат не удержался и коротко усмехнулся. А после перекрестил нас, и они пошли.
Через несколько минут мы с Тихоном остались вдвоём. И вот тогда я окончательно понял, что сделал глупость. Нет, не потому, что остался. Это ещё можно было объяснить разведкой. Глупость заключалась в том, что я уже знал, зачем остался.
Мы вернулись к краю зарослей другим путём, заметно медленнее и осторожнее. Где можно — пригибались, где нужно — ползли.
Тихон двигался хорошо, значительно лучше, чем ещё несколько недель назад. Вот где он должен был понять, зачем я его постоянно муштрую, заставляя ползать по-пластунски.
Он почти не цеплялся за ветви, ставил ноги аккуратно, штуцер держал так, чтобы не ударить стволом по дереву. Только один раз сухая ветка хрустнула под его сапогом, и он застыл, виновато посмотрев на меня. Я лишь поднял ладонь и подождал, пока снова стихнут все звуки.
Добрались до места, откуда дубрава просматривалась уже под другим углом. И вот там увидели офицеров. Их было несколько. Один особенно выделялся: высокий, плотный, на хорошем сером коне, окружённый адъютантами или просто подчинёнными офицерами.
Он то снимал шляпу, вытирая лоб, то снова надевал её, отдавал распоряжения, к нему подъезжали люди. Один раз принесли карту, которую развернули прямо на седле другого офицера.
Полковник? Может. Генерал? Вряд ли. Не были отчётливо видны знаки отличия, да и мундир его, верхняя часть, был снят. Он оставался в жилетке.
«Жарко тебе, гад?» — подумал я.
Но точно кто-то немаленький. В смысле чином. Ибо рост у офицера был непонятным, учитывая, что он в седле, но точно невысоким.
Я достал небольшую подзорную трубу, осторожно разложил её и долго смотрел. Расстояние было большое. Очень большое для обычного ружья. Для штуцера тоже немаленькое, чтобы рассчитывать на точный выстрел. Но у нас были не обычные ружья. И, что куда важнее, не совсем обычные пули.
— Видишь того на серой лошади? — шёпотом спросил я, не отрывая глаз от трубы.
Тихон прищурился и чуть подался вперёд.
— Что шляпу снял? — так же тихо спросил он.
— Он, в жилетке, — ответил я и сложил трубу.
Тихон ещё несколько секунд смотрел в сторону офицеров.