Литмир - Электронная Библиотека

Вновь винтовка лягнула. Больно, но не настолько, чтобы я передумал дальше воевать. Облако дыма закрыло глаза, но поднялся небольшой ветерок, который прогонял остатки утреннего тумана, а вместе с ним и дым от сгоревшего пороха.

Я уже перезаряжался. Все движения происходили автоматически. Не было никакой необходимости смотреть на дуло штуцера — руки работали самостоятельно, голова в это время думала, глаза смотрели. Я увидел, что офицера, на которого направил мушку своего самодельного прицела, уже нет в строю. Он лежал в траве неподвижно, вокруг него тут же появились несколько солдат.

— Бах! Бах! — прозвучали ещё выстрелы.

Стреляли мои снайперы. Двое из тех французов, которые склонились над офицером, завалились прямо на своего командира. Ещё один солдат, по всей видимости, получил ранение в ногу, подкосился, упал, но тут же, наверное, на адреналине, вскочил и сделал несколько шагов в сторону, уже потом споткнувшись и упав основательно.

Французские артиллеристы замешкались, стали смотреть по сторонам. Расстояние они рассчитали правильно. Прицельно бить так далеко пока в этом времени не мог никто. Никто, кроме нас! Может, позаимствовать эти, обагрённые кровью, слова русских морских пехотинцев?

Несколько десятков вольтижёров тут же побежали к небольшому кустарнику, который, по их мнению, был единственным возможным укрытием, где могли спрятаться те меткие русские стрелки, что сейчас сразили французского офицера.

А я уже был готов продолжать бой. Приложил штуцер, стал выцеливать ещё одного офицера. Он находился более чем в четырёхстах шагах, как бы не во всех пятистах. Далеко. Очень далеко.

Его очертания я поймал на мушку своего прицела, но никак не решался выжать спусковой крючок. Знаю, что даже в это время где-то там, в Испании, какой-то английский стрелок произвёл свой знаменитый выстрел почти на восемьсот шагов и попал во француза. Как у него это получилось с круглой пулей — ума не приложу. Наверное, играла роль лишь удача. А может, и откровенно наврали.

Тут и пятьсот шагов оказывались таким расстоянием, когда определить цель почти невозможно даже с моим, казалось бы, идеальным зрением. Но этот офицер мне был нужен. Никто из французских артиллеристов не должен ощущать себя свободным. Они должны оглядываться, нервничать, ошибаться, спешить. Они должны лишиться командования, чтобы замешкаться, растеряться.

— Бах! — я выстрелил.

Силуэт дёрнулся, обернулся в мою сторону, но тут же шагнул дальше и словно спрятался за прислугой одного из артиллерийских орудий.

Промазал. Так было жалко, обидно, так заскрипели мои сжатые зубы… Но можно сколько угодно переживать — главное перезаряжаться и успокоиться перед следующим выстрелом.

Тем временем, используя замешательство французов и то, что у одного близкого орудия была выбита уже большая часть прислуги, Захар Усач и ещё десяток егерей, видимо, из его плутонга новобранцев, рванули вперёд, держа перед собой укороченные егерские штуцеры.

Наверное, я всё же погорячился, считая себя таким великим спринтером, который мог бы побеждать на Олимпиаде, случись она завтра. Эти егеря бежали как бы не быстрее меня. Или, по крайней мере, это так казалось.

Я заметил вольтижёра, который находился ближе всего к русским смельчакам и который первым среагировал на вылазку русских егерей. Он стал размахивать руками, указывая в сторону опасности, которую представляли мои побратимы.

И вот этот француз, вставший в полный рост и забывший о том, что у русских уже есть стрелки, способные бить на очень дальнее расстояние, за это поплатился. Пуля вошла ему в живот. Вольтижёр рухнул на примятую траву, так, видимо, и не докричавшись до своих побратимов, которые вновь уставились в мою сторону, уже понимая, откуда ведётся огонь, и явно недоумевая, как можно с такого расстояния стрелять и попадать.

Тем временем Захар остановил своих бойцов. Они присели на одно колено, выставили вперёд штуцеры. Прогремел почти слаженный залп, который как минимум уполовинил прислугу ещё одного французского орудия.

— Так мы их всех выбьем, — продержавшись недолгое время тихим, всё же выкрикнул Игнат и тут же стал молиться.

Плутонгу Захара не дали вернуться в полном составе. Трое бойцов были настигнуты французскими пулями. Двое, по всей видимости, уже никогда не поднимутся. Одного сам Захар взял под руки и потащил в укрытие, тяжело пятясь и едва не падая вместе с раненым. Неожиданно мимо меня не пробежал, а словно пролетел Ефим.

— Стой, дурень! На поле не выходи! — выкрикнул я ему вслед, но при этом продолжал свою боевую работу, выцеливая нового француза.

Вопреки моему приказу, Ефим выскочил на поле, пригнулся, тут же посмотрел сначала на одного упавшего русского егеря, потом на второго. Выбрал одного, перевернул, подхватил и потащил, почти укладываясь спиной на траву и подтаскивая под себя бойца.

Я заметил, что тот дёрнул рукой. Значит, жив. Значит, правильно Ефим его определил. Я выжидал, кто же из французов сейчас попробует открыть огонь, хотел ударить именно по этому вольтижёру. Но, к моему удивлению, человеку в гражданской мещанской одежде и раненому русскому солдату французы давали возможность уйти, сосредоточившись на артиллерийской подготовке.

— Бах! — я выстрелил, попав, скорее всего, в плечо французскому солдату, который подносил пальник к пушке.

— Бабах! Бах! — почти сразу прозвучали ответные выстрелы, но уже из двух французских пушек.

Картечь устремилась в лес, выкашивая ветки, с воем и свистом пролетая над головами. Я вжался в настил настолько, насколько только мог. Что-то с сухим треском ударило в дерево над головой, посыпалась кора, ветки зашелестели, падая на спину.

— Ай! Ногу задело! Мясо вырвало! — послышалось от Игната.

Он лежал в нескольких шагах, вцепившись обеими руками в ногу. Лицо моментально стало белым, но голос пока держался.

— Если сам можешь идти, то отправляйся к санитарным повозкам, — нехотя сказал я, не отрывая взгляда от опушки.

— Могу, — процедил Игнат, попробовал подняться и тут же опустился обратно. — Сейчас только… Господи… — Он перекрестился грязными пальцами, я быстро затянул ему ремень выше раны.

Игнат всё-таки пополз.

А лес впереди уже двигался. Сначала я не понял, что именно вижу. Между деревьями мелькали отдельные тёмные фигуры, потом их стало больше. Вольтижёры шли не строем, не красивой цепью с картинки, а маленькими группами, перебегая от дерева к дереву. Кто-то падал на колено, стрелял, тут же исчезал за стволом. Другой обходил сбоку. Третий полз через кустарник. И всё это происходило одновременно.

— Идут! — крикнул кто-то справа.

Первый выстрел прогремел совсем близко. Ванька дёрнулся и присел.

— Цел? — крикнул я, повернувшись к нему.

— Мимо, курва! Мимо! — выдохнул он и нервно рассмеялся, ощупывая себя свободной рукой.

— Тогда не радуйся, а стреляй! — рявкнул я, и почти одновременно лес взорвался ружейной пальбой.

Вот теперь начался настоящий бой. Никаких красивых линий, никаких барабанов и команд, разносящихся над полем. В двадцати шагах уже можно было не увидеть человека, если тот правильно спрятался за деревом.

Приказы не доходили. Все, по крайней мере в нашем отряде, разделились на пары и тройки. В такой свалке, что начиналась, именно тройками или, если бойцы опытные, двойками удобнее всего работать. А ещё… была надежда, что наличие у каждого из наших бойцов, а у основы так и по два, пистолетов сыграет роль.

Пороховой дым висел клочьями между стволами. Пули били по древесине, свистели, рикошетили, срезали тонкие ветки. Кто-то орал по-французски, кто-то по-русски, кто-то звал товарища или просто матерился от страха и боли. И самое страшное — я перестал понимать, где находится половина моих людей.

— Не отходить! Держать лес! За деревьями держаться, братцы! Не кучковаться! — ревел Потапыч, перемещаясь вдоль нашей цепи и каким-то чудом умудряясь перекрывать голосом даже выстрелы.

— Бах! — я произвёл выстрел, сперва сместившись на край помоста.

23
{"b":"982950","o":1}