Семёныч машинально пожал её, даже не глядя, уже поворачиваясь обратно к журналу. Ладонь у него оказалась сухой, шершавой и всё ещё холодной после мороза наверху. Я задержал пожатие ровно на секунду дольше обычного, чтобы это не выглядело странно, и отпустил.
«Перенос завершён», — сообщил Каин, когда я отошёл на несколько шагов.
«Сработало?»
«Колония закрепилась. Визор старшего смены её не видит. Первый обмен пройдёт, как только он поднимется наверх».
Я дошёл до своего участка, отпер решётку и выпустил бригаду из ниши. Заключённые выходили, разминая затёкшие ноги и щурясь на свет фонаря. Жердь первым делом посмотрел на мои руки, потом на лицо, и я понял, что внизу уже догадываются, зачем охрану гоняли наверх. Борт видели все, кто стоял у ствола, а дальше слух расползался сам.
Смена пошла своим чередом. Отбойник гудел за перегородкой, вагонетки уходили к стволу одна за другой, Ткач сидел на ящике и прикладывался к фляге чаще обычного. Про речь Семёныча он не сказал ни слова, но лицо у него оставалось хмурым до самого конца смены.
Я стоял у входа в забой и смотрел, как заключённые наполняют носилки.
Про бунт пока речи не шло. Но я уже понимал, что концентрата не хватит. Семёныч рано или поздно урежет пайку и заключённым, и тогда нижние горизонты взорвутся без всякой моей помощи. Только случится это тогда, когда решит голод, а не когда начнётся метель. Мне же нужно, чтобы всё совпало по времени, иначе это станет просто бунтом, в котором мы застрянем вместе со всеми.
А значит, кто-то внизу должен получить информацию про концентрат заранее и держать эту новость до нужного часа. Кто-то, кого слушают на всех горизонтах и кто сможет поднять людей по сигналу, а не тогда, когда у них сведёт желудки.
И такой человек здесь имелся…
Скользкий хотел уйти с нами. Бунт в момент побега давал ему ровно то же, что и мне: суматоху, в которой никто не станет пересчитывать номера и всматриваться в лица. Если передать ему новость про пайку, он сам поймёт, что с ней делать, и сам захочет, чтобы это случилось вовремя. Семёныч запретил утечку под страхом всех кар, но запрет касался тех, кто собирался оставаться в лагере до конца вахты.
Я проводил взглядом очередную вагонетку и обратился к Каину.
«Сможешь подключиться к визору Семёныча частью колонии?»
«Уже подключился».
«Тогда другой вопрос. Если подсадить колонию на Скользкого, сможешь разорвать связку между его визором и жилетом?»
Каин ответил не сразу.
«Не знаю. Это нужно проверять на месте. Я не видел, как его люди собрали связку, и не знаю, где стоит приёмник: в жилете, в мониторинге или где-то между ними».
«А примерно?»
«Если связка идёт через шахтный мониторинг, как он сам говорит, вероятность успеха около семидесяти процентов. Но обрывать сигнал нельзя. Жилет воспримет обрыв как остановку сердца. Придётся подменить пульс и подавать на жилет его копию, пока Скользкий будет жить отдельно от неё».
«Что для этого нужно?»
«То же, что с Семёнычем. Прямой контакт с кожей. Чем дольше, тем лучше, но хватит и нескольких секунд».
Я кивнул сам себе. Повод встретиться со Скользким у меня теперь имелся. Оставалось придумать, как пожать руку человеку, который с первой минуты знакомства ждёт от меня подвоха. Впрочем, это тоже решаемо.
Глава 13
Сопутствующие потери
После смены я не стал сразу заваливаться на койку. Повесил куртку над батареей, стянул сапоги и сделал вид, что разбираю шкафчик, перекладывая с полки на полку блоки сигарет и остатки леденцов.
Казарма понемногу затихала. Возле умывальников ещё толпились только что подошедшие с нижних уровней охранники. Кто-то в дальнем углу вполголоса пересказывал речь Семёныча, и по тону слышалось, что новость про концентрат обошла уже всех не один раз.
Веснушчатый вернулся последним. Он открыл свой шкафчик и долго в нём копался, хотя доставать оттуда, судя по всему, ничего не собирался. Я дождался, пока соседние койки опустеют, и подошёл к нему, встав так, чтобы закрыть его спиной от прохода.
Парень вздрогнул и обернулся.
— Передай Скользкому, что у меня к нему разговор, — негромко произнёс я.
Он сглотнул, бросил быстрый взгляд мне за плечо и снова уставился в шкафчик.
— Я ничего не знаю. Мне иногда говорят, кого позвать, я и зову.
— Значит, на этот раз передашь ты. Тебе ведь не нужны проблемы?
Веснушчатый помолчал, потом едва заметно кивнул. Пальцы у него при этом вцепились в край дверцы так, что побелели костяшки.
Уходить я не торопился. Впервые за всё время я разглядывал его внимательно. Ростом он был почти с меня, но в плечах заметно у́же, руки длинные, шея тонкая. Комбинезон висел на нём мешком, как на подростке, который вытянулся, а раздаться в ширину так и не успел. Андрей после плавильни и долгов исхудал так, что рядом с ним веснушчатый смотрелся бы крепышом, но рост у них совпадал, а это главное.
— Чего ещё? — Парень не выдержал моего взгляда.
— Ничего. Спать иди.
Я вернулся к своей койке и закрыл глаза. Веснушчатый ещё постоял у шкафчика, а потом тихо прошёл к выходу.
* * *
Проводник с перекошенным носом ждал на той же развилке и повёл меня знакомой дорогой. Каин сверял повороты с записанной схемой, и двигались мы ровно тем же путём.
В камере Скользкого за это время тоже ничего не изменилось. Те же двое у стены, та же кружка с чаем на столе. Только скамья, на которой в прошлый раз сидел Андрей, пустовала.
— Быстро ты созрел, начальник, — заметил Скользкий вместо приветствия. — Я думал, дольше будешь прикидывать.
Я опустился на перевёрнутое ведро. Разговор предстоял долгий.
— Сегодня пришёл борт. Концентрата привезли половину. Семёныч всё посчитал и сделал вывод: до конца вахты жратвы на всех не хватит. Охране пайку режут уже с завтрашнего дня. Вам пока оставили прежнюю, но это ненадолго.
Скользкий не шевельнулся. Только пальцы, лежавшие на кружке, чуть сжались.
— Кто-то ещё про это знает?
— Только охрана. Семёныч построил всех и пообещал оторвать голову тому, через кого новость протечёт вниз.
Скользкий хмыкнул и покачал головой, словно услышал хорошую шутку.
— И ты первым делом пришёл сюда. Не боишься, что я тебя Семёнычу сдам? За такую новость он мне ещё и спасибо скажет.
— А ты решил здесь остаться? — спросил я, — Или всё же со мной уезжаешь?
Он отставил кружку и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором не осталось ни капли прежней ленивой насмешки.
— Ладно, выкладывай, что тебе с этого.
— Пайку вам урежут через пару смен, Семёнычу деваться некуда. Голодные мужики поднимутся сами, в любой день, когда у них кончится терпение. Меня такой день не устраивает. Мне нужен тот, который выберу я.
Скользкий молчал. Его люди у стены переглянулись, но вмешиваться не стали.
— Хочешь, чтобы я держал горизонты на поводке, — наконец произнёс он. — А потом по свистку отпустил.
— Охрана при бунте внизу не воюет. Поднимается наверх и ждёт, пока вы сами выдохнетесь. В такой каше считать, кто где, никто не станет. Сам посчитай: лучшего варианта у нас попросту не будет.
Скользкий откинулся на стуле и некоторое время рассматривал лампу под колпаком.
— Знаешь, что смешно? Запас у меня есть. Немного, но есть. Когда пайку урежут, ко мне очередь выстроится. Я здесь на месяц царём стану. А ты предлагаешь мне всё это спалить.
— Ты здесь уже девять лет царём сидишь. Не ты ли говорил, что оно тебе поперёк глотки?
Он усмехнулся, но глаза остались холодными.
— Ладно. Только расклад теперь другой. Со мной пойдёт Кривой.
Он кивнул на брезент, за которым остался проводник.
— Это якорь. Ещё один рот и место в транспорте, — перечислил я. — Обойдёшься.
— Ты меня за дурака держишь, начальник? Пока мы внизу, я тебе нужен. А наверху снег, ночь и твоя команда, которую я в глаза не видел. Положить меня в сугроб и забыть, где положили, — дело одной минуты. Кривой будет при мне, пока не долетим. И мешок мой понесёт.