Он вдруг посерьёзнел, развернулся ко мне и понизил голос, хотя рядом, кроме нас двоих, никого не было.
— Только запомни одну вещь, и запомни крепко. Здесь все всё знают. Но знают молча. Никто об этом не треплется, ни здесь, ни тем более на Рутиле. Ни по пьяни, ни бабе своей, ни, тем более, корешам в кабаке. Понял?
— Понял, — кивнул я.
— Нет, ты послушай. — Ткач ткнул меня пальцем в грудь. — Стоит хоть одному слову просочиться наружу, сюда понаедут проверки. Комиссии из «Рудкофф», аудиторы от подрядчика, вся эта корпоративная шушера с планшетами. Перетряхнут каждый баул, каждый ящик в трюме и каждую койку. Кормушку прикроют, а нас разгонят к чёртовой матери. И это ещё в лучшем случае. В худшем пойдём по статье и сами окажемся по ту сторону решётки. Никому это не надо.
Он выпрямился и снова приложился к фляге.
— Пусть корпораты думают, что мы тут жопу рвём за их сраные подачки и северные надбавки. Им так спокойнее. А мы здесь сами разберёмся, без них. Мы им вагонетки, они нам оклад, и все довольны. А остальное — наше дело.
— Ясно, — коротко ответил я.
Ткач посмотрел на меня ещё пару секунд, будто проверял, дошло ли, и удовлетворённо кивнул.
Я сжал в кармане плюху, тяжёлую, тёплую от руки. Человек, которого я играл, только что продал совесть за кусок грязного металла и пообещал молчать. А я только что получил ключ от сети, которая связывала все три горизонта «Чёрного лебедя». И теперь я точно знал, как найти Андрея.
Не через журналы смен, к которым новичка не подпустят, и не через расспросы охраны, которые рано или поздно кто-нибудь вспомнит. Ответ всё это время лежал на виду, под ногами, завёрнутый в серую тряпицу.
Внизу, среди заключённых, крутились свои менялы. Те, кто собирал плюхи, передавал записки, знал, кто на каком горизонте сидит, кто чего стоит и кому что нужно. Через их руки проходил каждый блок сигарет или фляга, неважно. Важно то, что они знали о «Лебеде» больше, чем Семёныч со всеми своими планшетами.
И за шоколадку, пачку галет или за флягу, которую здесь ценят дороже денег, такой меняла не просто сдаст, на каком горизонте держат Андрея Ковтуна. Он сам его сюда притащит, если понадобится. А заодно ещё и проследит, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Потому что здесь все всё знают, и все молчат.
Глава 10
Работа не волк…
Метель ушла под утро. Как и когда это случилось, никто не заметил. Команда просто проснулась и обнаружила, что на Гарте тихо. Ещё вчера вечером ветер выл в растяжках палаток так, что казалось, вот-вот сорвёт их вместе с колышками, а сейчас над плато стояла идиллия.
Солнце висело низко над горизонтом, огромное, бледно-жёлтое, и било прямо в глаза. Здесь, на Гарте, оно почти не грело, зато слепило так, что без затемнения визоров на равнину невозможно было смотреть. Снег вокруг лагеря лежал ровной, плотной коркой, отполированной ветром до блеска, и солнечный свет отражался от неё миллионами крохотных искр. Казалось, что весь мир сделан из битого стекла.
Карина стояла у края лагеря, в стороне от палаток, и смотрела на ущелье.
Отсюда, с плато, оно выглядело как рваный шрам на белой простыне. Чёрная неровная трещина, которая начиналась в паре километров к востоку и уходила к горизонту, то расширяясь, то сжимаясь до узкой щели. Края поросли наледью, синеватой в тени и золотой там, где на неё падало солнце. А за ущельем, километрах в трёх, поднимался каменный гребень: тёмные осколки, торчащие из снега, словно зубы исполинского животного. Дальше равнина снова уходила к горизонту, и только у самого края неба угадывались далёкие хребты, размытые морозной дымкой.
Красиво. Карина поймала себя на этой мысли и удивилась ей. За последние месяцы она привыкла смотреть на любое место как на поле боя: где укрытия, где открытые участки, где можно залечь, а где тебя снимут с первого выстрела. А сейчас стояла и просто смотрела, как солнце играет на ледяных краях ущелья, и не думала ни о чём.
Мороз щипал кожу на скулах, там, где маска неплотно прилегала к лицу. Дыхание через теплообменник выходило белым облачком и тут же оседало инеем на краю капюшона. Минус пятьдесят два, если верить визору. Безветренный, сухой мороз, который на Гарте считался почти хорошей погодой.
За спиной захрустел снег. Подошёл Лёха, встал рядом и тоже уставился на ущелье.
— Красота, — выдохнул он.
— Угу, — отозвалась Карина.
— Ну что, отрабатывать будем?
— Что за вопросы? Конечно будем. — Она развернулась к лагерю. — Все готовы?
— Мишка последний снегоход греет. Дашка говорит, ещё пять минут, — отозвался Шурик.
Пять минут превратились в пятнадцать. Холодный пуск на таком морозе давался машинам тяжело: моторы грели под тентом от печки на сухом горючем, потом долго, натужно проворачивали стартером, пока двигатель не схватывал, чихая и плюясь сизым дымом. Мишка возился с последней машиной, стоя на коленях в снегу, и ругался так, что Дашка в конце концов демонстративно отключила его из общего канала.
А потом тишину плато разорвал рёв. Десять снегоходов завелись почти разом, один за другим, и звук их моторов ударил по ушам, как пощёчина. После часа абсолютной тишины он казался чудовищно громким. Над колонной поднялось облако выхлопа, сизое, плотное, и на морозе в полном штиле оно не таяло, а висело над машинами низким грязным туманом.
Карина развернула проекцию. На визорах у всех разом поверх настоящей равнины легла другая картинка. Край ущелья превратился в край карьера: на нём проступили полупрозрачные силуэты вышек и поста со шлагбаумом, а вниз, в чёрный зев ущелья, уходил серпантин, нарисованный тонкой светящейся линией. Каменный гребень на горизонте обозначился зелёной меткой: «Гряда. Укрытие». А правее, у самого края ущелья, Дашка выделила красным неровное пятно. Зона, где на прошлой неделе бур чуть не утащил под снег нарты.
— Напоминаю, — голос Карины зазвучал в ушных имплантах у каждого, — работаем идеальный сценарий. Отсчёт с момента, когда тягач выходит на верхний виток. Мишка и Шурик играют Греха и Саню, их снегоход изображает тягач. Манекен в спальнике играет Андрея. Норматив по этапам. Первый: пост и вышки, сорок секунд. Второй: колонна встречает тягач у шлагбаума, допуск пятнадцать секунд в обе стороны. Третий: перегрузка тела, грелки в манекены, старт, сорок пять секунд. Четвёртый: рывок до гряды, три километра, четыре минуты пятнадцать секунд. Итого от подрыва серпантина до гряды пять минут. На шестой минуте флайер в воздухе, и он нас видит. Вопросы?
Вопросов не было.
— Поехали.
* * *
Первый прогон развалился на третьей минуте.
Снегоход Мишки и Шурика, изображавший тягач, выскочил на край ущелья точно по графику. В ту же секунду из глубины ущелья ударили три хлопка: Лёха заранее заложил там шумовые петарды, чтобы имитировать подрыв витка. Эхо прокатилось по скалам, многократно повторилось и затихло где-то в глубине трещины.
— Подрыв, — доложила Карина и запустила таймер. — Пошли.
Сама она в этот момент уже лежала на краю, в двадцати метрах от «поста», под термоплащом, и держала на прицеле силуэт проекции. Лёха — справа, у второй вышки. Отработали чисто: короткие сухие щелчки учебных зарядов, и красные силуэты на визоре один за другим погасли.
— Первый этап: тридцать семь секунд. В норме.
Колонна Дашки и Марты сорвалась с исходной точки и пошла к «шлагбауму». Пять настоящих машин и четыре с манекенами на автопилоте, растянувшись цепочкой по равнине. Шли ровно, красиво, точно по линии, которую Дашка вывела на визоры.
И тут Дашка проскочила.
Её снегоход прошёл мимо точки встречи метров на двадцать, и ей пришлось разворачиваться, поднимая из-под гусянки снежную пыль. Марта, следующая за ней, затормозила вовремя, но из-за Дашкиного разворота её нарты оказались развёрнуты поперёк, и пришлось сдавать назад.
— Второй этап: плюс двадцать две секунды, — сухо отметила Карина. — Опаздываем. Даш, твоя точка в двадцати метрах позади. Ты её проехала.