Процедура регистрации заняла чуть больше часа. Когда последнему из нас поставили отметку в деле, тех, кого распределили в шахту, снова погнали одеваться. Термобельё, утеплённые штаны, куртка, капюшон, сверху термоплащ. Маски, которые за этот час так и не успели просохнуть, легли на лица влажными и холодными. От их мерзкого прикосновения передёрнуло даже меня. Саня остался в блоке вместе со сменой верхнего периметра. Мы обменялись короткими взглядами, и я направился к выходу вслед за Семёнычем.
Мороз вцепился в нас с новой силой. Метель за этот час заметно ослабла: снег сыпал уже не сплошной стеной, а редкими зарядами, и сквозь белую муть начали проступать очертания построек. Ветер почти полностью стих. Вот только теплее от этого не стало. Наоборот, холод теперь пробирал так, что от каждого вдоха сквозь маску ломило зубы.
Семёныч поднял взгляд наверх и поморщился. Над карьером облака расходились, и в разрывах проступало небо. Тёмное, почти чёрное, с редкими колючими звёздами.
— Шевелите задницами! — рявкнул он. — Похоже, мы точно под глазом оказались.
— Под каким глазом? — спросил кто-то из строя.
— А чем это плохо? — подхватил веснушчатый парень.
Но Семёныч даже не обернулся. Только ускорил шаг вдоль каната, и нам пришлось почти бежать за ним, чтобы не отстать.
В отличие от остальных, у меня был Каин, и он подкинул ответ раньше, чем я успел задать вопрос.
«Глаз циклона, его центр. Ветер там стихает, облака расходятся, и небо над головой становится ясным. Обычно это выглядит как затишье, и в этом главная опасность. Без облачного покрова тепло с поверхности уходит прямо в космос, а безветрие не даёт воздуху перемешиваться. Холодный воздух тяжелее тёплого, он стекает в низины и скапливается там. А карьер глубиной шестьсот метров — самая глубокая низина на сотни километров вокруг. Сейчас на дне минус шестьдесят восемь, и температура падает примерно на градус каждые несколько минут. К тому времени, как глаз пройдёт над нами, здесь может стать минус восемьдесят пять, а то и ниже».
«Чем это грозит?»
«При такой температуре незащищённая кожа обмораживается за секунды. Лёгкие можно обжечь одним глубоким вдохом без маски. Метель здесь неприятна, но убивает именно эта тишина».
Я посмотрел на ясное чёрное небо над карьером и подумал, что Семёныч зря не стал объяснять. Самые страшные вещи на этой планете выглядели самыми безобидными.
Канат вывел нас к подножию копра. Вблизи он оказался ещё огромнее, чем на проекции. Решётчатая башня из почерневшего металла уходила вверх, теряясь в темноте, и где-то там, под самой верхушкой, медленно поворачивалось колесо подъёмника. Тросы толщиной в руку гудели от натяжения. Всё железо вокруг поросло мохнатым инеем, и в свете прожекторов копёр казался не постройкой, а скелетом какого-то исполинского зверя, вмёрзшего в лёд.
У входа в клетевой ствол уже выстроилась смена, которую мы прилетели менять. Человек пятнадцать в таких же куртках и масках, с баулами за спиной. Они переминались с ноги на ногу, хлопали себя по бокам и то и дело поглядывали на небо. Их старший, высокий и сутулый, тоже покрикивал на своих, поторапливая к площадке, где стоял наш шаттл.
Увидев Семёныча, он махнул ему рукой, и они отошли в сторону, к самой стене подъёмного здания. Говорили недолго, негромко, склонив друг к другу головы. Я не слышал ни слова. Рёв подъёмной машины заглушил всё вокруг. Но видел, как Семёныч слушает. А потом он вдруг поморщился, приподнял маску и смачно сплюнул на снег.
Старший, уходящей смены, хлопнул его по плечу и повёл своих людей к шаттлу. Семёныч вернулся к нам, и по тому, как он шёл, я понял, что новости ему не понравились.
— Чего встали? — рявкнул он, не особо выбирая выражения. — В клеть, бегом! Кто последним залезет, будет первым дежурить у ствола! Пошли, пошли, мать вашу, не на курорте!
Клеть оказалась тесной металлической коробкой с решётчатыми стенками и дверцей, которую закрывали вручную. Нас набилось туда человек двенадцать, плечом к плечу, с баулами в руках. Семёныч залез последним. Он сам задвинул дверцу, дважды ударил кулаком по раме и опустил рычаг. Площадка вздрогнула и с тихим гулом пошла вниз.
Над головой поплыл край ствола, потом свет прожекторов, но вскоре и он сжался в далёкий квадрат и погас. Мимо решётки проплывала обледенелая порода, серая, искрящаяся в свете фонаря на потолке клети. Иней на стенах ствола лежал густо, слоями, и в нём застыли капли, превратившиеся в мутные ледяные бусины.
Метров через тридцать иней начал редеть. Камень потемнел, стал влажным, и в клеть потянуло промозглой сыростью. Воздух уже не обжигал, а наоборот, казался тяжёлым и липким. Я почувствовал, как под маской оттаивает дыхание и капли стекают по подбородку.
«Плюс один, — сообщил Каин. — Температура растёт с глубиной. На первом горизонте ожидаю около плюс пяти».
А дальше пошёл голый камень. Тёмный, слоистый, с редкими подтёками, покрытыми белым известковым налётом, будто кто-то провёл по стенам мелом. Где-то вода сочилась прямо из трещин, и по стенке ствола тянулись мокрые блестящие дорожки. Клеть мерно гудела, тросы над головой поскрипывали, и иногда мимо проплывали тёмные провалы боковых выработок, давно заколоченные досками и перетянутые ржавой проволокой.
Свет сверху давно исчез. Теперь мы спускались в полумраке, и единственный фонарь под потолком клети выхватывал из темноты только наши лица, мокрые маски и капюшоны, покрытые оттаивающим инеем. Никто не разговаривал. Даже веснушчатый парень молчал, глядя на проплывающие мимо стены широко раскрытыми глазами.
Операция началась. Вот только я понятия не имел, как буду вытаскивать Андрея из этой задницы. Там, на Таргоне, в здании склада, всё выглядело чётко и ясно, но реальность оказалась гораздо суровее любых, даже самых страшных фантазий. Погода на этой планете способна убить за минуту. И ей плевать, насколько хорошо ты подготовился и как скрупулёзно всё просчитал.
Глава 7
Командная работа
Шаттл, позаимствованный у «Пояса», вышел на орбиту Гарта ровно, без единого рывка. Двигатели смолкли, и вместе с ними исчез вес. Мишка позволил себе откинуться в кресле пилота, удерживаемый ремнями, и смотрел, как мимо его лица медленно проплывает выскользнувший из кармана стилус. Машина им досталась старая, видавшая виды, с потёртыми подлокотниками и панелью управления, на которой половину надписей кто-то давно переклеил вручную. Однако двигатели стояли новые, да и обшивку перебрали совсем недавно. «Пояс» дал её с одним-единственным условием: вернуть. По возможности без царапин, а если и с царапинами, то хотя бы целиком.
Мишка подозревал, что с последним могут возникнуть проблемы.
Грузовой отсек за спиной был забит под самый потолок. Десять снегоходов, укутанных брезентом и притянутых к палубе, нарты, канистры с топливом, ящики со снаряжением, оружием и провизией. Места не хватило даже с учётом того, что Лёха с Мишкой перекладывали груз трижды. В итоге из пассажирского салона пришлось выкрутить половину кресел, чтобы утрамбовать всё необходимое. Теперь в салоне сидели всего шестеро, а вдоль стен до самого потолка громоздились ящики, перетянутые стяжками.
— Ну и где эта ваша ледышка? — Лёха, который проспал весь переход, первым отстегнулся от кресла.
Его тут же повело вверх. Он ругнулся, поймал поручень над головой и, перехватываясь руками, подтянулся к иллюминатору между двумя контейнерами.
— Под тобой, — ответил Мишка, не оборачиваясь.
Лёха глянул вниз и замолчал.
Гарт заполнял собой почти весь обзор. Белый слепящий шар, на который без затемнения невозможно смотреть дольше нескольких секунд. Под шаттлом медленно проплывала исполосованная трещинами поверхность, и с такой высоты казалось, что планету обернули в мятую фольгу, а потом попытались разгладить. Хребты торчали изо льда тёмными шрамами, а по краю диска, за линией терминатора, лежала ночь. Такая плотная и беспросветная, что граница между ней и космосом угадывалась только по исчезающим звёздам.