Сотников не шелохнулся. Только моргнул чуть позже, чем следовало.
— Я тебя не посылал, — закончил я. — Остаётся Михеев.
«Пульс подскочил на фамилии, — сообщил Каин. — Расширение зрачков, микроспазм жевательной мышцы. Вероятность подтверждения: девяносто шесть процентов».
Я убрал руку и поднялся. Сотников так и не открыл рта. Да ему и не требовалось.
Чесалин смотрел на меня из кресла. На его лице не отразилось ни удивления, ни торжества, только тяжёлая усталость человека, который давно знал ответ и всё это время ждал, когда его услышит другой.
— А я вам говорил, — произнёс он тихо. — Это тот, кому вы доверяете. Вы мне не поверили…
— Я никому не верю, Василий Петрович. Любая информация должна подтвердиться, прежде чем считаться истиной.
Я подошёл к окну. Улица внизу жила своей ночной жизнью: редкие флайеры, свет витрин, пустой тротуар у щита, возле которого час назад стояла бригада. Ничто не напоминало о том, что здесь только что произошло.
Михеев. Человек, который гонял нас по полигонам Монолита, сидевший рядом с Исаевым, когда тот ставил мне задачу найти крота. А после смерти полковника получил всё: базу, проект, улучшенных агентов. Все эти годы я искал предателя по архивам, контрактам и чужим подписям, а он всё это время спокойно читал мои отчёты.
— С этим что делать? — Карина кивнула на Сотникова.
— Ничего. — Я пожал плечами.— Хотя спеленай его покрепче и присмотри. Возможно, он нам ещё пригодится.
— А с этим? — Она перевела взгляд на Чесалина.
Чесалин поднял на меня глаза. В них не осталось ни следа от той гладкой журналистской вежливости, с которой он вошёл в этот дом. Сейчас я отчётливо прочитал в них страх.
— Остаётся со мной, — ответил я. — Мы ещё не закончили.
Чесалин усмехнулся уголком губ и откинулся на спинку кресла.
Я ещё раз посмотрел на тёмную улицу и мысленно позвал:
«Каин».
«Я здесь».
«Кажется, мы его нашли».
«Похоже на то, — согласился он. — Как я и обещал».
Карина вывела Сотникова в соседнюю комнату. Дверь за ними закрылась, и в гостиной остались только мы вдвоём.
Я вернулся к креслам и, ещё не дойдя до своего, покосился на журнальный столик. Весь вечер на нём лежал мой пистолет, между бокалами и пустой тарелкой из-под закусок. Сейчас там стояли только бокалы.
Я не удивился. Я видел, как Чесалин его взял. Пока я сидел на корточках перед Сотой и держал ладонь у него на плече, гость подался вперёд, будто хотел поставить бокал, и его рука на секунду накрыла рукоять. Движение вышло аккуратным и почти незаметным. Двадцать лет в особом отделе не проходят даром.
Я остановился напротив, сунув руки в карманы и, не стирая ухмылку с лица, внимательно посмотрел в глаза гостю.
Чесалин не стал делать вид, будто ничего не произошло. Он выхватил пистолет из-под полы пиджака, вскинул, направляя его мне в грудь, и сразу вдавил спуск.
Вот только вместо выстрела в тишине гостиной прозвучал сухой щелчок.
Чесалин нахмурился, рывком передёрнул затвор. Выброшенный патрон глухо стукнул о пол и откатился под кресло. Он снова нажал на спуск, и снова раздался тот же короткий, беспомощный щелчок.
Я даже рук из карманов не вынул. Наблюдал за его возней с тем же интересом, с каким на полигоне смотрят на новичка, впервые взявшего в руки оружие.
Чесалин опустил ствол и перевернул пистолет, разглядывая его так, будто видел впервые. Проверил флажок предохранителя: тот стоял в положении огня. Он ещё секунду смотрел на пистолет, потом коротко усмехнулся, наклонился и положил его обратно на столик, ровно туда, откуда взял.
— Вы что-то с ним сделали? — спросил он.
— Неужели вы думали, что я настолько беспечен и оставлю у вас на глазах рабочее оружие?
— Никто не застрахован от ошибок.
— Не настолько грубых, Василий Петрович.
Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Пальцы слегка подрагивали, и он сцепил их покрепче, чтобы я этого не заметил.
— И что теперь со мной будет?
— Полагаю, вы знали, чем всё закончится, ещё до того, как пришли.
— Вы ведь в курсе, что человек склонен к оптимизму.
— Этим я и отличаюсь от вас. — Я наконец сел в кресло напротив. — Меня учили размышлять, исходя из худшего развития ситуации. Оптимисты в моей профессии долго не живут.
Чесалин посмотрел на патрон, блестевший под креслом, потом на меня. Журналистская вежливость слетела с него вместе с последней надеждой на выстрел. Теперь напротив сидел уставший следователь, который ищет последнюю лазейку.
— Вы ведь когда-то отпустили семью Ковальчуков, — тихо произнёс он. — Я слушал вас весь вечер и запомнил это. Вы могли их убрать, но не стали. Я исчезну. Улечу на фронтир, и вы больше никогда обо мне не услышите.
Я не ответил. Просто сидел напротив и смотрел на него.
Пауза тянулась, и Чесалин понемногу понимал, что ответа не будет. Я видел, как это понимание проходит по его лицу: сначала замирают губы, потом опускаются плечи, и наконец гаснет та последняя искра расчёта, за которую он держался весь вечер.
Он моргнул, а когда открыл глаза, они стали другими. Белизна поползла от краёв, затягивая радужку, словно иней затягивает стекло. Зрачок сузился в точку и пропал. Через пару секунд на меня смотрели два гладких белых шара, такие же пустые, как у Саймона Уилсона в фойе лаборатории на Полигоне-9.
Лицо при этом осталось прежним. Те же морщины, тот же уставший рот. Только руки на подлокотниках вдруг перестали дрожать.
— Жаль, — произнёс Чесалин, но слова он подбирал уже не сам. — Мы надеялись договориться.
— Не договоримся, — спокойно ответил я и улыбнулся. Впервые за весь вечер по-настоящему. Внутри разжалась пружина, которую я держал взведённой с той самой минуты, когда этот человек постучал в мою дверь.
«Попался, — бросил я в меш-сеть. — Работаем!»
Дверь в гостиную ушла в стену почти сразу, будто за ней только этого и ждали.
На пороге стояли четверо в серых герметичных костюмах с прозрачными шлемами. За их спинами в коридоре гудела продолговатая капсула с матовой крышкой.
Первый шагнул внутрь, вскидывая инъектор, и в свете ламп на его груди блеснула нашивка с узнаваемым логотипом «Био-Фарм».