Литмир - Электронная Библиотека
A
A

«Минус шестьдесят один, — сообщил он. — Ветер на дне около пятнадцати метров в секунду. Ощущается как минус восемьдесят».

Отвечать я не стал. Говорить в такой холод не хотелось даже мысленно.

Началась выгрузка. Новичков, как водится, погнали работать первыми. Мы с Саней отцепляли стяжки, которыми груз крепился к палубе, а Семёныч с веснушчатым парнем подхватывал ящики и выставлял их на поддоны у аппарели. Металл стяжек обжигал даже сквозь перчатки, а замки на них приходилось разбивать ударом ладони: их прихватило инеем, как только мороз ворвался в отсек.

Со стороны лагеря к площадке, грохоча мотором, подъехал погрузчик с длинными вилами впереди. Он подцеплял поддоны, задирал их над землёй и, переваливаясь на гусеницах, увозил к огромному ангару на краю площадки. За ним тянулся шлейф выхлопа, который на таком морозе тут же сгущался в плотное белое облако и долго висел над бетоном, пока очередной порыв ветра не разрывал его в клочья. Даже сквозь маску в нос лез тяжёлый, едкий запах горелого топлива.

Я впервые в жизни видел технику на двигателе внутреннего сгорания вживую и был слегка поражён тем, насколько она громкая и вонючая. Рёв мотора перекрывал даже вой ветра, а запах, казалось, въедался в одежду. В душу даже закрались сомнения: не зря ли мы закупили снегоходы с бензиновыми движками? Если такой погрузчик слышно на всю площадку, то десяток снегоходов на ледяной равнине будет слышно за километры.

«Звук на морозе и в разреженной метели действительно распространяется хорошо, — отозвался Каин, хотя я его ни о чём не спрашивал. — Но на равнине, при ветре, его быстро гасит. Я учту это в расчётах и передам при первом сеансе связи».

Метель здесь, на дне ямы, казалась не такой уж сильной. Ветер, конечно, врывался сюда и довольно болезненно бросал в лицо снежную крупу, но стоило поднять взгляд, как я понял, насколько внизу спокойнее. Над головой простиралась сплошная белая пелена, и где-то там, наверху, творилось настоящее безумие. Ветер ревел, сталкиваясь с уступами, закручивался вихрями в углах карьера и срывал с ледяных стенок целые полотнища снега. Они падали вниз медленно, словно занавес, и таяли в белой мути, так и не долетев до дна. Края воронки не было видно вовсе. Казалось, что мы стоим на дне колодца, накрытого рваным ватным одеялом, которое кто-то без остановки трясёт снаружи.

Даже несмотря на подготовку и привычку держать себя в руках в любой ситуации, от вида того, что творилось над нами, мне становилось не по себе. Я вдруг ясно понял, почему отсюда никто никогда не бежал. Дело было вовсе не в вышках и не в охране. Достаточно просто посмотреть вверх.

Разгрузка закончилась, и Семёныч, который, как выяснилось, оказался старшим смены, выстроил нас в грузовом отсеке шаттла. К этому моменту на палубу намело снега по щиколотку, и порывы ветра, врываясь через открытую аппарель, без остановки перекладывали его с места на место, закручивая маленькими вихрями у наших ног.

Семёныч прошёлся вдоль строя и заговорил глухо, сквозь маску, так, что приходилось напрягать слух.

— Слушать сюда, повторять не буду. Без термобелья и маски наружу ни шагу. Даже до сортира. Даже на минуту. Думаете, добежите? Не добежите. В метель снаружи передвигаемся только по канату. Держитесь за него рукой, всё время, пока не дойдёте до двери. Отпустили канат — считайте, что потерялись. А потеряться здесь можно в двадцати метрах от казармы.

Он остановился напротив веснушчатого парня и, судя по тому, как сощурились глаза над маской, ухмыльнулся.

— Сегодня погодка, считай, шепчет. Всё относительно спокойно. Но бывают такие бури, что дальше двух метров ни хрена не видно. Даже здесь, на дне. Руку вытянул, а пальцев своих не видишь. Вот тогда и вспомните мои слова про канат. Всё, за мной. И не отставать.

Мы выбрались из шаттла, и ветер тут же ударил в правый бок с такой силой, что мне пришлось на секунду замереть и перенести вес на другую ногу, чтобы удержать равновесие. Саня тихо выругался у меня за спиной. Снег под ногами оказался вовсе не мягким. Ветер утрамбовал и отполировал его до плотности камня, и ботинки скользили по нему, как по льду.

От площадки к постройкам лагеря тянулся канат. Толстый, в палец толщиной, покрытый коркой наледи, он шёл на стойках высотой по пояс и исчезал в белой мути через десяток метров. Мы двигались цепочкой, по одному, держась за обледеневший трос и идя вдоль него. Я поймал себя на том, что вцепился в него так же крепко, как вцепился бы в страховку на скальной стене. Семёныч шёл впереди, уверенно и даже как-то лениво, будто прогуливался по парку.

Метров через восемьдесят из метели проступила стена. Низкий модульный корпус, обшитый серыми панелями, с узкими окнами, затянутыми инеем изнутри. Над дверью горела жёлтая лампа в защитном колпаке, и в её свете метались снежинки. Табличка рядом сообщала, что это блок охраны периметра.

Дверь оказалась двойной, с тамбуром. Семёныч пропустил нас внутрь, пересчитав по головам. Только когда за последним из нас захлопнулась вторая створка, он сам шагнул в помещение.

После мороза снаружи внутри показалось невыносимо душно. Жар натопленного помещения ударил в лицо, и все незащищённые участки кожи тут же начало колоть тысячами мелких иголок. Кровь возвращалась в обмороженные капилляры, и это оказалось неприятнее самого холода. Многие не удержались и принялись чесаться, стягивая маски и растирая щёки ладонями. Веснушчатый парень тёр нос с таким остервенением, будто хотел его оторвать.

— Не трите, — бросил Семёныч, стаскивая капюшон. — Хуже сделаете. Чувствительность в замёрзшей коже почти нулевая. Не заметите, как в кровь себя изорвёте. Само пройдёт минут через десять.

Нас провели в длинное помещение с рядом столов, за которыми сидели трое в форме охраны «Рудкофф». Началась проверка документов. Каждого по очереди подзывали к столу, сканировали визор, сверяли лицо с фотографией в личном деле, проверяли допуски и задавали пару дежурных вопросов. Каин всё это время держал моё лицо ровно, а Дашкины документы прошли сканер без единой задержки.

— Есть хронические заболевания?

— Нет.

— Работали на объектах с отрицательной температурой ниже сорока?

— На Осколке, на открытых отвалах. Там до сорока пяти доходило. Хотя там мы были в скафандрах.

Проверяющий кивнул и что-то отметил в деле, не отрывая глаз от голографа.

А потом началось распределение, и тут нас ждала первая неприятность. Охранник за дальним столом зачитывал фамилии и тут же раскидывал людей по сменам, сверяясь с какой-то таблицей.

Меня отправили вниз, в шахту, на смену надзирателей горизонтов. А Саню записали в смену верхнего периметра: вышки, пост у шлагбаума, патрули по серпантину. С чем это было связано, я так и не понял. Может, по каким-то признакам в анкете, может, просто по свободным местам в таблице. Охранник даже не посмотрел ни на кого из нас, просто ткнул пальцем в список и перешёл к следующей фамилии.

Саня поймал мой взгляд через всё помещение и едва заметно пожал плечами.

Первым желанием было как-то переиграть, попроситься в одну смену. Но я тут же отбросил эту мысль. Два новичка, которые в первый же день начинают просить, чтобы их держали вместе, вызовут вопросы, которые нам совершенно не нужны. А немного подумав, я решил, что так даже лучше.

Внизу сидел Андрей, и искать его предстояло мне. Работа надзирателя давала доступ к горизонтам, к журналам смен, к людям, которые знают, кто где сидит. Да, Саня справился бы с переговорами лучше меня. И теперь вытягивать сведения из охраны мне придётся самому, без его таланта. Зато наверху, на периметре, оказался свой человек. А всё, что нам понадобится для выхода, находилось как раз там: вышки, пост, серпантин, связь с внешним миром. Через несколько дней Саня будет знать наверху каждый тепловизор, каждую смену и каждую привычку дежурных. Он будет готовить выход, пока я ищу того, кого через этот выход придётся выводить.

Неприятность заключалась в другом. Внизу, под двумя сотнями метров породы, меш-сеть почти наверняка не дотянется до поверхности. А значит, пока я на смене в шахте, мы с Саней будем отрезаны друг от друга. Но, уверен, этот вопрос тоже решаем.

18
{"b":"982864","o":1}