А посреди дневной стороны крутился циклон.
Он занимал, наверное, четверть видимого полушария. Гигантская спираль из облаков, белых на белом, отчего её не сразу удалось отличить от поверхности. Рукава закручивались к центру, плотные, клубящиеся, и в самой середине зияла тёмная воронка глаза. Циклон медленно поворачивался, и на это невозможно было не смотреть. Он завораживал своей мощью и силой.
«Курс снижения проходит через периферию циклона, — сообщил Каин. — Другого коридора к лагерю сейчас нет».
«Пилоты знают, что делают?»
«Судя по истории полётов, они летают сюда в любую погоду. Другой транспорт здесь почти не бывает».
Вокруг уже просыпались остальные. Нас в шаттле летело человек тридцать: смена охраны и десяток техников на обслуживание котельной и подъёмной машины. Люди ворочались в креслах, тёрли глаза, кряхтели, кто-то сразу полез за флягой.
Саня сидел через два кресла от меня. Он бросил взгляд в иллюминатор и ничего не сказал. По легенде мы с ним познакомились только на сборном пункте, и на людях держались дружелюбно ровно настолько, насколько держатся двое новичков, которых случайно посадили рядом.
Напротив меня, пристёгнутый к креслу, сидел парень лет двадцати, бледный, с россыпью веснушек на носу. Он смотрел в иллюминатор так, будто ему показывали собственную могилу.
— Это… вот туда? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Туда, туда, — отозвался мужик через проход.
Лет пятидесяти, кряжистый, с седой щетиной и лицом, которое мороз и ветер выдубили до цвета старой кожи. Он единственный из всех не стал смотреть в иллюминатор, а с удобством развалился в кресле, сложив руки на животе.
— Первый раз, малой?
— Первый. — Парень сглотнул.
— Оно и видно. — Мужик хмыкнул. — Ничего. Первый раз всегда страшно. Второй тоже. А на третий уже и не замечаешь.
— Вы здесь уже третий раз?
— Пятый. — Мужик поднял пятерню, будто ему могли не поверить. — Пятый, малой. Если вернусь, дочке хату куплю. Нормальную, с окнами на солнце, а не на трубы.
— А правда, что тут минус шестьдесят?
— Брехня, — отмахнулся мужик. — Шестьдесят пять. А в прошлую вахту, когда буря шла четверо суток, на дне шестьдесят восемь показывало. У нас в казарме сменщик пошёл до котельной без маски. А это метров двести примерно. Решил, что успеет. Нашли через час, на полпути. Сидел в сугробе, как живой, глаза открыты. Пальцы на руках потом отламывались, как сосульки.
Парень побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что уже некуда.
— Да ладно тебе, Семёныч, — подал голос кто-то сзади. — Пацана заикой сделаешь.
— А пусть знает, куда подписался. — Семёныч даже не обернулся. — Лучше сейчас испугается, чем потом без маски на улицу попрётся. Я, малой, тебе по-хорошему говорю: тут тебя убьёт собственная дурость. Мороз — он честный.
— А заключённые? — тихо спросил парень. — Они правда опасные?
Семёныч помолчал, и его лицо впервые стало серьёзным.
— Заключённые, малой, сидят внизу, — ответил он наконец. — И сидят тихо. Им деваться некуда. Бояться тут надо не их.
Он не стал объяснять, кого надо бояться, а парень не решился спросить.
«Запомни его, — сказал я Каину. — Пятая вахта. Он знает здесь всё».
«Уже записал».
Шаттл качнуло, и разговоры сразу стихли.
Мы вошли в атмосферу. Сначала за иллюминатором разгорелось оранжевое свечение от разогретой обшивки, корпус мелко затрясло, и по салону поползла ровная, низкая вибрация. Потом свечение погасло, и стекло затянуло белым.
Мы вошли в циклон.
Первый удар ветра пришёлся в борт, и шаттл швырнуло вправо так, что меня вжало в ремни. Кто-то вскрикнул. Флягу, которую кто-то так и не убрал, сорвало с колен, и она с грохотом покатилась по проходу. Глядя на это, Семёныч грязно выругался. Машину повело, она клюнула носом, выровнялась, и тут же нас ударило снова, уже снизу. Желудок подпрыгнул к горлу, и на секунду возникло тошнотворное ощущение падения, когда кресло уходит из-под тебя, а удерживают только ремни.
За иллюминатором не осталось ничего. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Сплошная белая муть, которая неслась мимо стекла с такой скоростью, что глаз не успевал за ней. Иногда в ней проступали более плотные пятна, и мне каждый раз казалось, что это скала, в которую мы сейчас врежемся. Потом пятно проносилось мимо, и я понимал, что это просто снежный заряд, плотнее остальных.
— Твою ж… — выдохнул кто-то сзади.
Шаттл тряхнуло так, что лязгнули крепления кресел. Над головой замигал жёлтый огонёк, и в динамике раздался спокойный, даже ленивый голос пилота:
— Без паники, мужики. Ветер на снижении тридцать два метра в секунду, порывы до сорока. Для Гарта нормальная погода. Держитесь крепче, через двенадцать минут будем на дне.
— По-моему мы уже давно на дне, — хмыкнул кто-то.
— Нормальная, мать его, — прохрипел парень с веснушками, вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели.
— А ты как хотел? — хохотнул Семёныч. Его, похоже, болтанка не беспокоила вовсе. — Это ещё цветочки, малой. Вот в прошлую вахту мы садились, так борт на последней сотне метров развернуло боком. Пилот его над самой площадкой поймал. Метра три до земли оставалось. Я потом полдня из кресла встать не мог, ноги не держали. А ты говоришь…
Парень зажмурился и, кажется, начал молиться. Губы у него шевелились беззвучно.
«Каин, видимость?»
«Около десяти метров. Пилоты идут по приборам, визуального контакта с поверхностью у них нет. Посадочный радар лагеря ведёт их на площадку».
Я посмотрел на Саню. Тот сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел прямо перед собой с тем совершенно спокойным лицом, которое у него бывало только тогда, когда внутри всё ходило ходуном. Почувствовав мой взгляд, он едва заметно повёл бровью. Мол: не дождёшься, я в порядке.
Шаттл провалился вниз ещё раз, тяжело, на добрых полсотни метров, и тут же выровнялся. Тон двигателей изменился, стал выше и злее. По корпусу прошла новая волна дрожи, и я понял, что мы уже не идём по прямой, а описываем широкую дугу, снижаясь по спирали.
«Мы над карьером, — подтвердил Каин. — Пилот заходит на посадку по кругу, вдоль стенок. Иначе ветер внутри воронки не даст удержать машину».
Где-то там, за белой мутью, в нескольких сотнях метров от нас проносились ледяные уступы, те самые, по которым ещё недавно Мишка собирался спускаться на верёвках. Разглядеть их я не мог, но чувствовал по тому, как шаттл бросало порывами, отражёнными от стенок. Каждый новый удар ветра приходил с другой стороны, будто нас передавали из рук в руки. И чем дольше длилась эта болтанка, тем яснее я понимал, что затея со спуском по стене выглядела красиво только в теории. На деле же она была сродни самоубийству, особенно в такую погоду.
Только на последней сотне метров муть за стеклом немного поредела, и внизу проступили размытые огни: цепочка прожекторов вдоль площадки и над ними — тёмный решётчатый силуэт копра над стволом, уходящим вниз, туда, где держали Андрея.
Шаттл тряхнуло последний раз, и опоры коснулись бетона. Машину слегка качнуло на амортизаторах, и двигатели начали затихать.
— Приехали, мужики, — раздалось в динамике. — Добро пожаловать в «Чёрный лебедь» — лучшее место в объединённых галактиках. Маски не снимать до команды, за борт без термоплащей не выходить. Кто выйдет без плаща, сам виноват.
Семёныч хлопнул парня с веснушками по колену.
— Ну что, малой, живой? А ты боялся…
Парень открыл глаза и посмотрел на него так, будто впервые увидел.
Задний шлюз плавно пошёл вниз, и в салон ворвался ледяной ветер. Снег закружился по углам грузового отсека, и ещё до того, как аппарель легла на бетон, в этих самых углах начали расти наносы. Полоску кожи между маской и капюшоном стянуло холодом так, будто к лицу приложили раскалённое железо. Я не сразу сообразил, что это мороз. Пальцы в перчатках утратили чувствительность за какую-то минуту, хотя Каин всячески старался удерживать тепло внутри тела, разгоняя кровь по рукам и ногам.