Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Охренеть, — выдохнул Ткач, качая головой. — Это ж надо… Пацан совсем. А дальше?

— А дальше как у всех. Мотался по планетам, хватался за любую работу. Грузчиком, охранником на складах, разнорабочим. Где-то учился урывками, где-то нет. Взял кредит на эту клятую конуру, думал, хоть свой угол будет. — Я развёл руками, показывая на штрек, забой и серую пыль в свете прожектора. — И вот он, мой потолок. Подряды хрен пойми где, на краю мира, за надбавки, которых едва хватает, чтобы проценты гасить. Мечтал быть инженером, а стал вертухаем.

Ткач долго молчал. Потом хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью, так, что я качнулся на ящике.

— Ладно, шахтёр, не ссы, прорвёмся, — произнёс он, и голос у него стал мягче. — Ты хотя бы живой. И руки-ноги на месте. А это уже немало. А с остальным… — Он помолчал, будто что-то прикидывал. — С остальным тут, на Гарте, можно разобраться. Если с головой подходить и язык за зубами держать.

Он не стал ничего объяснять. Снова взялся за ложку, доскрёб остатки пайки и поднялся, отряхивая колени.

— Пошли, — бросил он. — Обед кончился, пора этих лентяев поднимать.

Я поднялся следом. Ткач не сказал ничего конкретного, но я прекрасно понял, на что он намекнул. Первый шаг сделан. Он присмотрелся, примерил меня к себе и, кажется, остался доволен. Теперь главное — не торопить события. Пусть он сам решит, что новенький с Осколка достоин того, чтобы его взяли в долю.

Следующие сутки прошли в обычной рутине. Ткач вёл себя как ни в чём не бывало, травил байки, ругал заключённых за медлительность и прикладывался к фляге. О нашем разговоре за обедом не вспоминал ни он, ни я. И только иногда, когда думал, что я не вижу, он задерживал на мне взгляд чуть дольше обычного. Будто что-то для себя решал.

А затем история с тряпицей повторилась.

Бригада снова потянулась на обед мимо наших ящиков, и на этот раз свёрток уронил другой заключённый, молодой, с перебитым когда-то ухом. Он даже шаг не замедлил. Свёрток глухо стукнул о камень у ботинка Ткача, точно так же, как в прошлый раз. Только теперь Ткач не стал прятаться. Он спокойно наклонился, подобрал свёрток, взвесил его на ладони и, не говоря ни слова, бросил мне.

Я поймал его на лету. Тяжёлый. Внутри, под слоем серой ткани, прощупывалось что-то твёрдое, с неровными краями. Я посмотрел на Ткача. Тот кивнул на свёрток, мол, открывай, не стесняйся.

Я развязал нитку и развернул тряпицу. На ладони лежала плюха размером с грецкий орех, сплюснутая с одного бока, будто металл застывал, растекаясь по неровному дну. Цвет тёмный, почти чёрный, с сизыми разводами, а местами поверхность пузырилась мелкими кавернами. Человек со стороны принял бы её за кусок шлака. Но я поскрёб ногтем край, и под тёмной коркой проступил тусклый серебристый блеск.

Палладий. Я узнал бы его где угодно.

«Вес около тридцати восьми граммов, — тут же отозвался Каин. — Плавили, судя по кавернам и окалине, газовым резаком в самодельном тигле, без флюсов и очистки. Это не рафинированный металл, а сплав из нескольких самородков с примесями железа, никеля и меди. По цвету излома и плотности оцениваю содержание палладия примерно в шестьдесят-семьдесят процентов».

«Сколько это стоит?»

«На официальном рынке такой металл сначала отправили бы на аффинаж, и цену бы срезали за чистоту. На чёрном за него дадут примерно половину от биржевой стоимости чистого палладия по весу. Покупатель рискует и берёт за это свою долю. Если пересчитать, выходит около десятой части месячного оклада, который тебе положил подрядчик».

Я снова посмотрел на плюху. Десятая часть оклада за кусок металла размером с орех. За одну тряпицу, брошенную под ноги.

Внутри тряпицы неровными, крупными буквами, явно нацарапанными куском угля, читалось: «Блок сигарет. Любых».

— А ты думал, мы здесь на одну зарплату живём? — Ткач ухмыльнулся, наблюдая за моим лицом. — Люди везде одинаковые. И выход из любой задницы найдут.

Я сделал вид, что растерялся. Именно так поступил бы человек, которого я играл: работяга с Осколка, который всю жизнь пахал за пайку и кредит и до сих пор верил, что если честно тянуть лямку, когда-нибудь станет легче. Такой не схватит плюху сразу. Он сначала испугается. Тот, кто соглашается слишком быстро, вызывает больше подозрений, чем тот, кого приходится уговаривать.

— Но это же нарушение регламента, — неуверенно произнёс я и даже понизил голос, покосившись в сторону ствола. — Если узнают…

— Кто узнает? — Ткач откровенно рассмеялся. — Семёныч? Он сам с этого живёт. Начальник смены наверху? Тоже. Подрядчику на Рутиле вообще насрать, что тут творится, лишь бы вагонетки шли. А «Рудкофф» сюда даже не заглядывает, им этот лагерь как прыщ на заднице.

Он отхлебнул из фляги и посмотрел на меня уже серьёзнее.

— Или ты, может, хочешь дальше в долгах сидеть за свою сраную конуру? Проценты гасить до пенсии?

Я помолчал, глядя на плюху, будто внутри шла тяжёлая борьба. Потом медленно сжал её в кулаке.

— Не хочу, — буркнул я. — Только у меня сигарет нет. Я же не курю.

— Это поправимо. Сегодня у меня возьмёшь. Только это не подарок, а с возвратом. Купишь товар в чепке́, в посёлке. На выходных борт снабжения туда за грузом пойдёт, свободных из смены берут. Выйдет чуть дороже, чем в магазине на жилой планете, но тут уж сам понимаешь, жопа мира. Плюха всё равно всё окупит с лихвой. И вообще, на твоём месте я бы там закупился по полной, раз уж туда летишь.

Посёлок. В трёхстах сорока километрах, с посадочным полем и связью. Я отметил это мысленно и тут же отложил, чтобы не выдать себя лицом.

«Борт снабжения уходит в посёлок раз в неделю, — подтвердил Каин. — Если ты полетишь с ним, на поверхности будет связь через спутники».

Я прикинул в уме: тряпицы падали не каждый день, но через день точно. И это только наша бригада, та, что я видел своими глазами. А Ткач водил не одну бригаду за вахту, и у каждой были свои просьбы и свои плюхи. Даже если взять самый скромный расклад, две-три плюхи в неделю, за месяц набегала ещё одна зарплата. И это без налогов и процентов. А судя по тому, как спокойно Ткач всё это проворачивал, расклад у него был совсем не скромный. Даже с учётом того, что сигареты, бухло и сладости он покупал перед вахтой за свои, разница оставалась такой, что ради неё можно было возвращаться в эту ледяную яму раз за разом.

Вот почему Семёныч приехал сюда в пятый раз. Вот почему Ткач двенадцать лет по шахтам и ни разу не пожаловался на деньги. А я, сидя на складе на Таргоне, рассказывал своим, что сюда никто не возвращается. Ошибся. И если бы не эта плюха, так бы и продолжал ошибаться.

— А что чаще всего просят? — спросил я, уже не скрывая интереса.

— Да как и везде. — Ткач ухмыльнулся и снова отхлебнул из фляги. — Люди везде одинаковые, хоть в забое, хоть в офисе на пятидесятом этаже. Только у тех, что в офисе, понтов побольше.

— Бухло и курево? — догадался я.

— И чего-нибудь сладкого к чаю, — подтвердил Ткач. — Конфеты, шоколад, печенье. Ты не поверишь, иной раз за пачку галет отдают больше, чем за флягу. Месяцами жрать одну жижу никто не может. Человеку надо хоть иногда почувствовать, что он ещё живой.

Он помолчал, глядя на бригаду, которая молча работала ложками в нише у стены.

— Возьми на завтра отгул, я с Семёнычем перетру, — наконец произнёс он. — Полетишь в посёлок, закупишься. Только список составь, чтобы не бегать там как дурак. Я тебе подскажу, что брать. Заодно и мои запасы пополнишь.

Он хлопнул меня по колену и откинулся спиной к стене.

— За пару лет отобьёшь свой угол, а там, если не надоест в этот ад возвращаться, глядишь, и побольше хату себе позволишь. Тут, шахтёр, только честные не задерживаются. Отработают одну вахту на голом окладе, посмотрят на эту жижу, на мороз, на рожи зеков, и бегут отсюда без оглядки. Говорят потом всем, что на Гарте ад. — Он хмыкнул и снова потянулся за фляжкой. — А кто с головой, тот возвращается. Потому что ад это или нет, а такие деньги на Рутиле за год не заработаешь.

27
{"b":"982864","o":1}