Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Ткач покрутился рядом ещё пару минут, пнул носком ботинка пустую миску, рявкнул на кого-то, чтобы не рассиживался, и вернулся ко мне. Опустился на ящик, вздохнул, достал свою собственную флягу и отхлебнул.

— Ленивые твари, — пожаловался он. — Дай им волю, весь день жрать будут.

— Угу, — снова буркнул я.

К тому времени я уже открыл свой контейнер с пайкой, которую нам приносили вместе с обедом для бригады, и лениво ковырял ложкой серую жижу, отправляя её в рот без всякого интереса. Ткач покосился на меня, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло что-то оценивающее. Будто он проверял, видел я что-нибудь или нет. Я продолжал жевать, глядя на бригаду, с видом человека, которого сейчас волнует только одно: сколько ещё осталось до конца смены.

Ткач хмыкнул, убрал флягу во внутренний карман, подтянул к себе свой контейнер и тоже принялся за обед.

Пока я жевал, в голове постепенно складывался план.

Ткач меня проверял, это я видел. Но проверял по-доброму, без злобы, как проверяют новенького, к которому ещё не решили, как относиться. И если сейчас ничего не сделать, через пару дней это любопытство либо остынет, либо превратится в подозрение. Ни то ни другое меня не устраивало. Мне требовалось, чтобы он сам захотел меня приблизить.

Как это делается, я знал. Часы, проведённые на «Монолите» в классах, где нас учили работать с людьми, и годы рядом с Саней даром не прошли. Саня всегда говорил, что человека разговаривают не вопросами, а исповедью. Сначала открываешься сам, немного, ровно настолько, чтобы собеседник почувствовал: перед ним такой же, как он. А дальше он сам начинает говорить, потому что каждому хочется, чтобы его поняли. Главное, найти общего врага. Тогда два незнакомца за пять минут становятся почти родными.

Общий враг у нас имелся. Тот же, что и у всех, кто сидит на краю мира и жрёт белковую жижу за северные надбавки.

Я отставил контейнер и тяжело вздохнул, так, чтобы Ткач услышал.

— Чего вздыхаешь? — тут же отозвался он, не отрываясь от своей пайки.

— Да достало всё… — раздражённо отмахнулся я, — Посчитал тут на днях, сколько мне ещё за мою конуру платить. Получилось, что если ничего не изменится, расплачусь как раз к пенсии.

— Ипотека? — понимающе хмыкнул Ткач.

— Она самая. — Я поморщился. — Десять лет плачу за угол, который какой-то идиот додумался назвать квартирой. Двенадцать квадратов, окно на стену соседнего дома, душ прямо над унитазом. А долг, сука, за десять лет даже не убавился. Только проценты гашу. Банк корпоративный, условия поменяли три раза, и каждый раз в свою пользу.

— А ты как думал? — Ткач отправил в рот очередную ложку и криво усмехнулся. — Они ж для того эти кредиты и раздают. Чтобы ты до конца жизни на них горбатился и рыпнуться не мог. Человек с долгом — самый послушный. Его хоть на Гарт, хоть в задницу чёрной дыры отправляй, поедет и спасибо скажет.

— Вот я и поехал, — развёл руками я.

Ткач рассмеялся, коротко и зло, и покачал головой.

— А ты думаешь, сюда кто-то от хорошей жизни едет? У каждого своя дыра в кармане.

«Пульс ровный, мышцы лица расслаблены, — тихо отметил Каин. — Он говорит искренне».

Я и без Каина это видел. Ткач откинулся спиной к стене, вытянул ноги и впервые за всё время, что мы провели вместе, повернулся ко мне всем корпусом, а не боком. Хороший знак.

— А ты сам-то давно так? — спросил я. — По шахтам?

— Двенадцать лет, — ответил он. — А ведь начинал-то совсем иначе. Ты не поверишь, я в своё время в менеджеры метил. В корпорацию. Не в эту, конечно, в другую, поменьше. Логистика, отдел снабжения. Учился, пахал, курсы всякие проходил за свои кровные. Начальник отдела меня заметил, обещал место старшего. Год обещал, второй. Я уже, дурак, планы строил, жене рассказывал, как заживём.

Он помолчал, глядя в серую пыль, оседающую в свете прожектора.

— А потом на это место пришёл какой-то сопляк. Вчерашний студент. Ни дня не работал, ни хрена не умел. Зато племянник того самого начальника. Мне сказали: подожди, следующее место точно твоё. — Ткач сплюнул под ноги. — Ну я и подождал. А через полгода меня сократили. Оптимизация, мать их, чтоб их черти дрючили. А сопляк этот, говорят, сейчас уже замдиректора. Сидит в кабинете с видом на парк, а сам ни дня не напрягался.

— Твари, — коротко бросил я.

— Твари, — согласился Ткач. — Корпорации эти, вся их система. Там, наверху, своя каста. Кто родился в нужной семье, тот и в кабинете. А такие, как мы с тобой, им нужны только для того, чтобы было кому руду копать и чужих зеков сторожить. Мы для них не люди. Так, расходник. Как эти перчатки. — Он поднял руку в потёртой рабочей перчатке. — Износились — выкинули и взяли новые.

Я кивнул и помолчал, будто переваривал его слова. Пауза вышла ровно такой, какая нужна: достаточно длинной, чтобы он понял, что я не просто поддакиваю, и достаточно короткой, чтобы разговор не остыл.

— У меня похоже вышло, — произнёс я наконец. — Только ещё раньше. Мои старики пахали на Осколке в три смены. Отец в забое, мать на обогатительной. Копили, чтобы я выучился и свалил оттуда. Мечтали, что я буду инженером. Сидеть в чистом офисе, чертежи рисовать, а не породу выкашливать.

Я сделал паузу и посмотрел на свои руки. Дальше требовалось рассказать ту часть, которая не принадлежала легенде. Саня учил: в любой хорошей лжи должно быть немного правды, иначе в неё никто не поверит. Правда делает голос живым, а глаза — честными. Я знал, что лицо меня сейчас выдаст, и позволил ему это сделать.

— А потом «Рудкофф» решил, что шахты на Осколке больше не окупаются, — продолжил я. — Сначала урезали финансирование, потом перестали чинить крепь. Отца завалило в штреке. Его даже не откопали толком. Сказали, что опасно и что подъёмник нерабочий. Так и оставили там, под породой.

Я говорил ровно, без надрыва, но где-то внутри шевельнулось то, что я давно запер на замок. Отец, который учил меня бить первым. Его голос, руки, шершавые, словно наждачная бумага, запах породы от его робы, когда он возвращался со смены. И тот день, когда он не вернулся…

— А мать? — тихо спросил Ткач.

— Мать ещё пару лет протянула. Пыль с обогатительной убила лёгкие. Под конец она кашляла так, что я по ночам уши затыкал, чтобы не слышать. А потом перестала кашлять. — Я помолчал. — Медицинская капсула у нас к тому времени уже не работала. Связи с базами не было, подписку никто не продлевал.

Ткач ничего не сказал. Просто кивнул и уставился в пол. Он больше не ел.

«Пульс у него вырос, — сообщил Каин. — Он тебе сочувствует».

— А ты что? — спросил он наконец.

— Сбежал, — криво усмехнулся я. — Мне тогда лет тринадцать было. Прилетели торговцы за палладием, и я спрятался у них в трюме, между контейнерами. Дурак, думал, отсижусь там, а на месте вылезу. Только не знал, что перед вратами корабль разгоняется так, что людей на борту специально усыпляют, иначе не выдержать. Да и откуда мне было знать?

Я потёр переносицу, будто вспоминая.

— Помню, как начало вдавливать в пол. Потом стало нечем дышать. Потом темнота. Нашли меня уже после прохода, когда грузчики полезли проверять крепления. Лежал между контейнерами в луже собственной крови, она из носа хлестала так, будто кто-то кран открыл. Сердце, говорят, почти не билось. Капитан хотел меня за борт выкинуть, чтобы не возиться, да помощник уговорил довезти до ближайшей станции. Там в медкапсулу запихнули. Еле откачали. Хотели в детский дом сдать, да я опять свалил.

Эту часть я придумал на ходу, но придумывать почти не пришлось. Я помнил Гришку, мелкого пацана из нашего барака, который сидел рядом со мной в шаттле, когда нас увозили с Осколка. Помнил, как он обмяк в кресле на взлёте и как потом, после укола, уже не проснулся. Я просто приложил его смерть к своей легенде, только позволил себе выжить.

И сам побег тоже был наполовину правдой. Только сбежать я так и не успел. Это была моя детская мечта, тот самый план, который я рисовал на потолке барака, разглядывая прожилки породы. Мишка тогда спросил меня: «А что, если там хуже?», а я ответил: «А разве бывает хуже?» Сейчас я сидел в шахте на дне ледяной ямы и знал ответ.

26
{"b":"982864","o":1}