Он тихо рассмеялся.
— С Семёнычем сейчас трудно разговаривать. Злой он. Приехал денег заработать, а ему сразу такую радость привезли.
Я молчал. Скользкий подался вперёд и положил локти на колени.
— Побег у нас готовят. Слышал?
— Кто?
— Вот это и хотят узнать. По всему лагерю охрану дёргают. Сверху предупредили, что на Гарт собирается группа специалистов. Хорошо подготовленных, со снаряжением. Вытащить одного заключённого. Приказали смотреть в оба и ждать гостей. Мне тоже весточку пережали, чтобы я за людьми присматривал. Кто о чём шепчется, кто по сторонам с особым вниманием смотрит.
Я почувствовал, как под воротником выступил пот. Вспомнился копёр, старший уходящей смены, короткий разговор с Семёнычем. Тогда тот выругался и сплюнул под ноги. На протяжении всей вахты он присматривался к новичкам, проверял посты, задерживал людей после развода. Я замечал это, но причину так и не выяснил.
Теперь Скользкий предлагал объяснение, которое слишком хорошо подходило к увиденному.
«Записывай», — велел я Каину.
«Зафиксировал».
— Допустим, — ответил я. — Ко мне какие вопросы?
— Кого именно вытаскивать собираются, наверху не сказали. Сами не знают. Вот охрана и пересчитывает всех подряд, на каждого косится. А тут новенький с Ткачом по забоям ходит и человека ищет, притом конкретного. Имя знает, возраст, даже подбородок описал. — Скользкий развёл руками. — Я одно с другим сложил. Может, и ошибся. Только проверить это недолго.
Он произнёс это спокойно, без нажима. Я смотрел на его руки. Пальцы снова легли на колени, ногти коротко обрезаны. Никакого волнения. Свою часть разговора он явно обдумал заранее.
Записка ушла по рукам с фамилией и приметами. Стоило ей попасть не к тем людям, и вопрос про Ковтуна мне задавал бы уже Семёныч. Скользкий понимал это не хуже меня и держал свою догадку при себе, пока она чего-то стоила.
О том, зачем мы летим на Гарт, знали Нина Витальевна и её люди, старший ячейки на Норд-Прайме и Михеев, которому я отправлял отчёты. Если Скользкий говорил правду, сведения о нас успели дойти до лагеря ещё до начала работы.
Но сейчас разбираться с этим я не мог.
— Мне нужно увидеть Ковтуна, — повторил я. — Всё остальное обсудим после.
Улыбка у Скользкого пропала.
— Увидишь. Только слушай внимательно. Андрея мне жалко. Работящий парень, спокойный, но живёт он до тех пор, пока со мной всё в порядке.
Я перевёл взгляд с него на второго заключённого. Тот стоял возле осыпи и смотрел в пол.
— Угрожаешь?
— Объясняю. Можешь меня ударить, можешь Ткачу пожаловаться. Можешь даже к Семёнычу сходить. Только после этого своего человека искать уже незачем.
Он говорил негромко, и мне пришлось прислушиваться из-за отбойника за стеной. Я сделал шаг к нему. Скользкий поднял голову, но с ящика не встал. Стоявший у осыпи заключённый выпрямился.
— Ты сейчас рассчитываешь получить товар за сведения, которых у тебя, возможно, нет, — так же спокойно, как и он, произнёс я. — Хочешь продолжить разговор, сначала докажи, что Андрей у тебя.
Несколько секунд Скользкий разглядывал меня. Потом кивнул.
— Проверишь. Я пустым не торгую.
— Тогда называй цену.
— На волю хочу.
Я ждал, что он засмеётся или назовёт настоящую цену, но лысый оставался серьёзным. Скользкий провёл ладонями по коленям, будто стирал невидимую пыль, и продолжил:
— Девять лет я здесь. Штрек этот знаю до последнего камня. На третьем горизонте могу без фонаря ходить. Меня кормят, одевают, слушаются. Только каждый раз, когда клеть наверх уходит, я внизу остаюсь.
Он замолчал и прислушался к шагам в проходе. Вернувшийся заключённый остановился у крепи.
— Ткач обратно идёт.
Скользкий кивнул и снова повернулся ко мне.
— Я хочу уехать с Гарта. И ты мне в этом поможешь.
— Ты охранников перепутал. Я здесь такой же наёмный работник, как Ткач.
— Тогда заплатишь за сведения и пойдёшь по своим делам. Но если соберёшься увозить Андрея, место для меня держи.
Я молча смотрел на него. Скользкий выдержал взгляд и добавил уже совсем буднично:
— Ковтун уходит, и я ухожу вместе с ним. Об этом и договариваемся. Других вариантов у тебя нет, начальник.
* * *
К нашим ящикам я вернулся той же дорогой. Бригада ещё сидела в нише. Жердь вылизывал ложку, седой с рубцами на ладонях подбирал пальцем остатки пайки со стенок миски. На меня никто даже не покосился. Я опустился на своё место и вывел перед глазами журнал выработки. Пролистал до конца и только тогда заметил, что читаю отчёт за предыдущую смену.
Не прошло и минуты, как в штреке показался Ткач. Его куртка топорщилась на животе. Наставник подошёл к нише, присел возле седого и принялся доставать товар. Пачки сигарет исчезали под робами, фляги переходили из рук в руки.
Один из заключённых попытался заговорить, но Ткач ткнул пальцем ему в грудь и оборвал на первом слове:
— Я тебе ещё вчера объяснил. Сначала рассчитайся. Ещё раз вякнешь, я тебе челюсть сверну.
Тот опустил голову. Ткач раздал остальное, спрятал полученные свёртки и поднялся.
— Всё, нажрались. Поднимайте задницы. План никто не отменял.
Люди потянулись к выходу из ниши, держа пустые миски перед собой. Ткач поддал сапогом под зад заключённому, который слишком долго возился с обмоткой, потом пнул другого, оставшегося сидеть у стены.
— Тебе отдельное приглашение? Встал и пошёл!
Я свернул журнал и поднялся следом. Наставник оглядел нишу, пересчитал выходящих и довольно хмыкнул.
— Сегодня норму закроем. С утра шустро шли.
— Если отбойник опять не встанет.
— Не каркай, Шахтёр. И так половина инструмента на честном слове держится.
Он прошёл мимо меня к забою, по дороге прихватив оставленную у стены дубинку. Я задержался у ящиков, пропуская последних заключённых. Седой двигался в хвосте бригады с тем же усталым лицом, что и утром. Он нёс миску, смотрел себе под ноги и старательно обходил глубокие лужи. Я знал, через чьи руки ушёл мой запрос, но прочитать по этому лицу ничего не смог.
Остаток смены прошёл как обычно. Отбойник дважды захлебнулся, но его промывали и снова пускали в дело. Последний груз приняли уже перед гудком. В визоре загорелась отметка о выполненной норме, и Жердь, стоявший рядом, шумно выдохнул, словно увидел её вместе со мной.
Я пересчитал инструмент, проверил забой и повёл бригаду к месту сбора. Ткач плёлся сзади и рассказывал, как на одной из прежних вахт сломался подъёмник. Я отвечал, когда от меня требовалось, но половину рассказа пропустил мимо ушей. Перед глазами всё ещё сидел на своём ящике Скользкий.
В казарме я снял куртку, повесил её над батареей и вытащил из шкафчика пакет леденцов. Отколол один, сунул в рот и уселся на койку. Конфета пахла грушей и липла к зубам. Скорее всего, тот, кто её делал, настоящей груши в жизни не пробовал, но после смены меня устраивала и такая.
Сапоги я стянул, упираясь пяткой в край койки. На голенищах засохла светлая грязь, под шнуровкой кожа ещё поблёскивала от сырости. Я задвинул обувь под кровать и лёг, закинув руки за голову.
Возле умывальников спорили о горячей воде. Ткач лежал на своей койке, уставившись в потолок, и беззвучно шевелил губами. Наверняка считал в визоре выручку.
Я закрыл глаза и попытался представить, как буду вытаскивать Андрея.
Скользкий требовал место при побеге. Всё остальное его, судя по разговору, устраивало. Он готов передать нам Ковтуна и даже помочь, если получит желаемое. Только за этой простотой стоял человек, который собирался идти рядом с нами по поверхности, садиться в наш шаттл и слушать наши разговоры. Ещё утром я не подозревал о его существовании, а теперь нам предстояло доверить ему собственные жизни. Дороговато выходит, но выбора у меня пока нет.
Попросить Ткача помочь с поиском я уже не мог. Наставник сам отправил меня к седому. Если я начну расспрашивать его об Андрее, разговор рано или поздно дойдёт до Скользкого, или того хуже: до Семёныча. Ткач может даже не понять, что выдаёт меня. Просто за выпивкой упомянет просьбу новичка, и этого хватит.