И ещё одно наблюдение с той перевалки, которое я тогда не сумел прочитать и потому передаю в той же слепоте, в какой получил.
Когда я возвращался на борт, у трапа стояли Костыль и Керро, что само по себе было событием: эти двое в одной точке пространства оказывались реже, чем сходятся планеты. Керро что-то сказал, коротко, я не расслышал. Костыль посмотрел на меня, на идущего, оценивающе, как смотрят на погоду перед выходом, вытащил из кармана мелочь и передал Керро. Молча. Керро мелочь принял, пересчитал одним движением большого пальца, кивнул и ушёл вверх по трапу. Вся операция заняла секунд десять и была проведена при мне открыто, даже демонстративно, как проводят законную сделку, о которой третьей стороне знать не положено ровно настолько, чтобы она видела, что ей знать не положено.
Я поздоровался. Костыль поздоровался в ответ, один раз, из чего следовало, что настроение моё он на сегодня уже выяснил. Что означала мелочь, я не спросил: было у меня подозрение, что мелочь означала меня, а узнавать свой курс на бирже, где ты не видел ни таблички, ни правил торгов, дело безнадёжное: скажут любую цифру, и проверить нечем.
Обратный перегон шёл порожняком, и на порожняке «Ласка» показала мне, что такое курьер, когда его не держат за поводья. Керро вёл её на режимах, которых я в первой биографии борта не нашёл бы при всём желании: разгонная кривая лежала выше паспортной процентов на двадцать, и машина шла по этой кривой без жалоб, ровно, как по своей. Я стоял в машинном, слушал форсированную пару на полном ходу и испытывал два чувства одновременно, и оба служебные. Первое: восхищение, потому что связка Керро и машины была лучшей из всего, что я видел на гражданке, пилот не выжимал из борта, а договаривался с ним, чувствуя пределы не по приборам, а руками, как чувствую их я, только он через штурвал, а я через стетоскоп. Второе чувство было вопросом: зачем курьеру, возящему запчасти для конвейеров, разгонные кривые выше паспорта на двадцать процентов. От кого разгоняемся. Разгонная кривая патрульного корвета этой зоны напечатана в открытом справочнике, я её знал наизусть с третьего курса, и, стоя в машинном, поймал себя на том, что уже сравнил обе. Запчасти не портятся. Скоропортящегося на борту не значилось, кроме, возможно, репутации.
На порожняке же я закрыл мелкий должок: подтянул крепление кожуха второго контура, того самого, про который Лоран сказал «капризничает после долгого хода». Он был прав, фланец грелся, и грелся из-за ослабшей стяжки, ремонт на пятнадцать минут. Я доложил капитану, что каприз вылечен. Лоран выслушал с искренним удовольствием и наградил меня фразой, которую я потом вспоминал чаще, чем она того заслуживала: «Вот видишь, Форк. Ты уже дома». Сказано было тепло, между делом, и лишь в каюте я разобрал конструкцию на детали: дом это место, где ты чинишь, не спрашивая, что возишь. Определение было ложное по всем осям, но собрано было чисто, без зазоров, и на слух держало нагрузку.
А в конце ходки был расчёт, и с расчёта ходка, если по правде, и началась, просто я этого ещё не знал.
Ведомость пришла мне на питбой вечером, электронная, без подписи выдающего, что само по себе было ново: на всех моих прежних службах под деньгами стояла чья-то фамилия. Здесь деньги приходили анонимно, как погода.
Сумма стояла: девяносто. Чистыми, за ходку, при койке и пайке.
Я перечитал. Петля на моей прошлой службе стоила меньше вдвое с лишним, аварийный наряд, самый дорогой из штатных, со всеми надбавками на треть меньше. Здесь вдвое больше платили за ходку, в которой я перебрал маслосистему, вылечил вентиляцию и девять суток слушал исправную машину. За такую неделю на гильдейской ветке платят половину этого и считают, что переплатили.
Деньги я принял. Дальше между мной и ведомостью состоялся разговор, короткий, как всё лучшее на этом борту.
За что вдвое, спросил я у ведомости.
Ведомость молчала. У неё здесь это лучше всех получалось.
Я закрыл питбой и послушал корму. Прикушенная нота никуда не делась, держалась на границе слышимости, ровная, терпеливая, обжитая. Машина держала во рту своё, ведомость своё, экипаж своё, и все трое говорили внятно, вежливо и не о том.
Платят вдвое. Узнать, за что платят, можно двумя способами: спросить или дождаться. За что платят, узнаёшь в тот момент, когда перестают, решил я, и до этого момента было, по моим прикидкам, далеко.
Прикидки мои на этом борту стоили немного, и выяснилось это утром, у трапа.
Костыль поздоровался один раз, посмотрел на меня, как смотрят на погоду, и спросил:
— Получил?
Чего получил, он не уточнил. Здесь не уточняли. Я не ответил, и это тоже был ответ.
— Девяносто. — С удовольствием, так называют чужой выигрыш, в который вложился. — Шилу столько дали на третий год. Тебе за первую ходку.
Он взялся за трап, поднялся на две ступени и закончил оттуда, через плечо, не понижая голоса:
— Или ты дороже. Или торопятся.
Глава 3
Прейскурант
Хвост первого заказа дожимали на стоянке у серого узла, и на этой стоянке со мной случилось событие, которое за пять лет службы и три контракта случалось со мной один раз: мне заплатили за работу, которая ещё не началась.
Ведомость пришла вечером, тем же анонимным способом, что и первая, и в ней стояло: аванс за следующий заказ, сорок пять. Половина ходки. Вперёд. Я перечитал строку трижды, потому что искал в ней подвох, и не нашёл, и это было хуже, чем найти.
Аванс без работы я видел один раз в жизни, у Сармы, и он назывался доверием. Здесь он назывался удобством. Я закрыл ведомость, потому что жать из этой мысли больше было нечего, а пережимать мысли я себе в тот месяц не позволял: пережатая мысль рвётся, как перетянутый крепёж, и потом ходи собирай осколки по всему отсеку.
Деньги на «Ласке» были не побочным явлением, как на всех моих прежних службах, а несущей конструкцией, и я изучал её, как изучаю силовой набор: где стоит, что держит, где сварено.
Платили точно. Ни разу ведомость не опоздала и не ошиблась ни на единицу, я проверял, у меня с арифметикой отношения давние. Платили много: девяносто за ходку при койке и пайке это деньги, которых механик моего разряда на гильдейской ветке не видит, а видит половину, и то в хороший месяц с аварийными. И платили вперёд, вот как этот аванс, и всё вместе складывалось в картину благополучия, у которого не было дна. Я пробовал упереться в это дно вопросом: за что. Вопрос уходил вниз и не возвращался, как лот, опущенный в яму без промера. На всех моих прежних службах дно было, а на «Дятле» такое, что об него можно было точить инструмент: наряд, подпись, кивок. Здесь глубина была без грунта, и плавать над такой глубиной было можно, вставать на якорь нельзя, а жить на плаву я умел, но не любил.
Страхового сбора, кстати, в ведомости не значилось. Я спросил у Даги, куда уходит страховая строка.
— Никуда. Её нет. Страховщик спросит, что везём.
Сказано было тоном, каким объясняют устройство ложки, и по этому тону я понял, что спросил лишнее.
Работал я в те недели на совесть, и работа была единственной частью этой жизни, к которой у меня не имелось вопросов.
Борт отзывался. Железо не виновато, на кого работает, это мы с ним давно выяснили, ещё на свалке, где ко мне в руки попадали машины с биографиями, рядом с которыми вторая биография «Ласки» читалась как похвальная грамота. Я перебирал, регулировал, выхаживал. Маршевая пара после моей регулировки взяла расход на два процента ниже, чем при Шиле, и я две минуты гордился, а потом сообразил, что сравнивать мне не с кем, кроме карандашных пометок Шила на внутренней стороне кожуха, и что я, выходит, соревнуюсь с человеком, которого в глаза не видел и о котором знаю три версии и ноль правды. Мы с ним переписывались через машину: он мне пометку, я ему результат.
Ремонт при этом шёл мелкий. Скучный. Регулировки, профилактика, замена по ресурсу. И вот это «скучный» впервые за мою трудовую биографию скребло.