Сдал циркуляционный насос вторичного контура охлаждения. Не встал, а именно сдал: подшипник запел на высоких, песня знакомая, до отказа при таком пении ходить машине ещё недели три, а лечится это заменой подшипникового узла, работа на две вахты, деталь копеечная, в запасе лежала в трёх экземплярах. Я доложил капитану план: подшипниковый узел, две вахты, насос как новый. Лоран выслушал, кивнул и сказал: замени насос. Весь. Целиком. Новый в запасе есть.
Я не понял и переспросил, потому что менять исправный на восемьдесят процентов агрегат из-за подшипника это как менять сапог из-за шнурка. Лоран объяснил, и объяснение я записываю дословно, потому что в нём была вся политэкономия борта: «Две вахты твоей возни это две вахты, когда машина не в полном ходу. Насос стоит меньше, чем два часа моего простоя. Старый выкинь». Арифметика была безупречная. Я поменял насос за три четверти вахты, новый встал как родной, и старый я, вопреки распоряжению, разобрал у себя на верстаке, вынул подшипник, послушал его отдельно, записал песню в память и только потом сдал корпус в утиль. Распоряжение я тем самым выполнил с опозданием на час и с превышением понимания, и об этом превышении не докладывал.
Дома, на свалке, Крюк за выброшенный живой насос выписал бы мне штраф, невзирая на возраст и разряд. У кладовщика «Дятла» за такое полагалась лекция о расходе с демонстрацией ведомости. Здесь это называлось эффективностью, и я впервые ясно увидел разницу между хозяйством и оборотом: хозяйство чинит, потому что вещь своя, оборот меняет, потому что время чужое. «Ласка» жила оборотом. Насосы у неё были расходником, и я старался не додумывать эту строку до конца списка, потому что список расходников на этом борту, судя по замку в комплекте, был длиннее стандартного.
Тетрадь дефектов я в те недели открывал дважды и оба раза закрывал, не записав ни строки. Записывать было нечего. Интересный дефект рождается там, где машину эксплуатируют на износ и чинят на живую нитку, где железо старое, а руки разные. На «Ласке» железо было ухоженное, запас был богатый, и всё, что начинало стареть, не лечили, а меняли. Целиком, узлом, без разговоров. Экономика борта позволяла, шкаф без описи поощрял.
Кормление всё-таки состоялось, и я его честно оформил, хотя добыча была тощая: замок. Тот самый, латунный, из моей комплектации. Я его разобрал в свободную вахту, из интереса к местной фауне, и обнаружил внутри детальную родословную: замок был судовой, старой имперской серии, с инвентарным номером, и номер был спилен, а спилен был грамотно, с полировкой, не абы как. Кто-то потратил четверть часа на то, чтобы у замка не стало прошлого. Я записал устройство секрета, класс точности, следы спила и вывод: на этом борту даже у замков вторая биография. Кормление короткое. Тетрадь посмотрела на меня с укором. Интересных поломок нет там, где машину не жалеют, а меняют, и укор я принял по адресу: не тетради решать, куда меня заносит трудовая книжка, но и не мне делать вид, что её всё устраивает.
На стоянке пришло письмо от Марка, и письмо я прочитал два раза сразу и третий раз перед сном, потому что почта из прошлой жизни на этой ветке доходила долго, а грелась долго не хуже реактора.
Марк писал по своей всегдашней схеме: сначала календарь, потом цех, потом персоналии. Календарь в кубрике переворачивали теперь без него, он съехал в общежитие при цехе, но приходил проверять. Цеху дали новую серию, и в модели новой серии Марк нашёл ошибку масштаба, о чём написал мне с торжеством и припиской «проверь масштаб оси, всегда проверяй масштаб оси, это у них семейное». Я улыбнулся дважды: на «семейном» и на том, что совет был его же, годичной давности, вернувшийся ко мне с другой стороны сектора, как возвращается хорошо запущенный бумеранг или плохо оформленный рапорт.
Про Мери в письме была одна строка, и я споткнулся об неё, как о комингс в темноте: последнее письмо от неё в кубрик пришло на бланке «Ориона», из чего Марк заключал, что у человека всё сложилось, и радовался без задней мысли, потому что задних мыслей у Марка не водилось отродясь. Бланк «Ориона» в шапке. Всё сложилось. Я согласился с формулировкой и закрыл эту строку насовсем: у каждого своя ведомость, и в чужие я больше не заглядывал.
Строкой ниже Марк, между делом, как сообщают о погоде, добавил, что Мери в том письме спрашивала, в каком я теперь секторе и на чьём борту. Я прочёл это дважды. За четыре года кубрика Мери не задала ни одного вопроса, на который ей не был нужен ответ, и вежливости как причины за ней тоже не водилось. Зачем ей понадобился этот ответ, я думал ровно столько, сколько шёл глазами до конца абзаца, отнёс к тому, что люди меняются, и закрыл строку вместе с предыдущей.
И был в письме тотализатор. Куда без него. «Ставки на твоё возвращение замерли, — писал Марк. — Никто не ставит ни туда, ни сюда. Дэйв говорит, это к возвращению: когда все ставили, что вернёшься, ты не возвращался, значит, теперь наоборот». Логика Дэйва была неуязвима, как всё, что не касается реальности. Я поймал себя на том, что сижу над письмом и улыбаюсь третий раз за вечер, и заметил это как событие: улыбки в тот месяц шли у меня по разряду редких явлений, и три подряд означали, что кубрик работает даже на таком удалении. Дальность действия у кубрика была лучше, чем у имперской связи.
Ответ Марку я писал в два приёма, и между приёмами лежала ночь, о которой скажу честно.
Первый приём был вечером, по горячему следу письма, и шёл легко ровно до того места, о котором ниже. Второй приём был утром, на свежую голову, и утром я перечитал написанное вечером и половину убрал, потому что вечером в текст натекло лишнего: про ветку я написал больше, чем следовало писать человеку, у которого календарь в порядке и масштаб проверен. Кубрику не нужен мой прейскурант молчания. Кубрику нужно знать, что я жив, что руки целы и что машина у меня хорошая. Всё это было правдой. Отбор правды не есть враньё, это называется связь с разделением каналов, и каналом для остального у меня была тетрадь, Мири и корма с прикушенной нотой, по нисходящей готовности слушать.
Сел отвечать. Ответ шёл легко, по схеме Марка: работа, борт, ветка, без подробностей, которые не для письма. И на середине ответа рука сама вывела начало строки: «У меня тут за это время мать…»
Я посмотрел на эти слова. Слова посмотрели на меня.
Стёр.
Не потому, что кубрику нельзя. Кубрику можно всё, кубрик единственная инстанция, которая приняла бы это, как принимает всё, без акта. А потому, что такое не сообщают строкой между веткой и приветом Дэйву. Такое рассказывают, сидя на койке, глядя в пол, с паузами, в которые никто не лезет. Рассказывать буду не в письме. Или не буду.
Отправил про работу, борт и ветку. Привет Дэйву. Ставки не отменять.
На той же стоянке случилось первое касание, и я запомнил его, как запоминают первое срабатывание защиты: время, место, лицо.
Лицо было Дага. Время: погрузка мелких мест, я помогал на палубе, питбой висел у меня на плече в штатном чехле, как висел на всех палубах трёх контрактов. Место: у аппарели, между вторым и третьим поддоном.
Дага прошёл мимо, остановился и посмотрел на чехол. Не на меня. На чехол.
— Занятный терминал. Откуда?
Пауза у меня была отработана шестью годами: ноль секунд. На такие вопросы отвечают сразу или уже не отвечают.
— Утиль армейского образца. Восстановлен владельцем.
Дага кивнул. И вот тут точно: он кивнул слишком легко. Так кивают не когда поверили, а когда услышали ожидаемое. Цена принята к сведению, сделка отложена.
— Ценю восстановленное. — И пошёл дальше, к своим поддонам, и больше в тот день на меня не смотрел.
Я довёл погрузку до конца, не меняя темпа, темп у меня в таких случаях управляется отдельно от головы, спасибо особому отделу за бесплатные тренировки. А вечером, в каюте, мы с Мири провели разбор.
Разбор был короткий. Легенда выдержала первый вопрос в лоб: утиль армейского образца, восстановлен владельцем, формула старше всех моих контрактов, с первого трапа, обкатанная на трёх контрактах и одном дознавателе. Формулу Дага съел. Вопрос был не в формуле, а в том, что человек-прейскурант принял цену к сведению, а к сведению это на склад, а склады у таких людей оборачиваются. На «Дятле» мой питбой был инструментом среди инструментов, его не замечали, как не замечают стамеску. Здесь его заметили и оценили.