— Меня съела система, Форк. — Мы шли переходным коридором, и голос у него был ровный, без надрыва, голос человека, который эту фразу обкатал до зеркального блеска. — Гильдейская лицензия, двенадцать лет налёта, ни одного замечания. Потом чужая ошибка, комиссии понадобился виноватый, а я оказался ближе всех к месту, где виноватых выдают. Дальше сам понимаешь: лицензию на стол, характеристику в клочья, и здравствуй, окраина.
Я кивнул. Меня тоже ела система, и я знал этот вкус с обеих сторон зубов. Кивок вышел искренний.
И только вечером я заметил, что искренним был кивок, а не то, чему я кивал. История Лорана была гладкая. Вся, целиком, без единого заусенца: чужая ошибка, комиссия, виноватый, окраина. Я за свою биографию сдал столько объяснительных, что выучил главный закон жанра: правда не бывает гладкой, у правды всегда торчит какая-нибудь глупая, необъяснимая деталь, которую невозможно придумать и стыдно рассказывать. У Ярне торчала. У Сармы торчала. У меня их торчал полный комплект. У Лорана не торчало ничего. Его история была обточена, как товар предпродажной подготовки, и это была первая монета, которой я не смог определить достоинство: то ли человек просто устал рассказывать и отполировал, то ли полировка и была назначением изделия.
Я положил монету в карман, к ключу.
Вечером Лоран пришёл ко мне сам, в четвёртую каюту, с планшетом и листом.
Лист был бумажный, и бумага была лучше гильдейской, я это уже видел однажды, восемь суток назад, у серого стенда. У окраины странная иерархия: чем меньше учреждение похоже на учреждение, тем лучше у него бумага.
— Допуск-вкладыш. — Лоран положил лист на откидной столик. — К твоему контракту. Контракт подписан, не трудись, это дополнение. Перечень отсеков, перечень работ. Читай, ты по глазам из читающих.
Я читал. Перечень отсеков был полный, включая грузовые, включая те, куда механика обычно не допускают без второй подписи. Перечень работ был разумный. Всё было нормально до предпоследней строки, а предпоследней строкой стояла графа, которой я не видел ни в одном регламенте за пять лет службы и три гражданских контракта.
«Прочее: по устному распоряжению».
Я перечитал. Строка не изменилась. В регламентах так не пишут. Регламент затем и существует, чтобы прочего не было: всё, что случается с машиной и человеком, должно иметь номер пункта. «Прочее по устному» это не пункт. Это дверь без таблички в конце освещённого коридора.
— Расширенный допуск, Форк, — сказал Лоран, наблюдая за моим лицом с доброжелательным интересом. — Так это называется в конторе. Расширяется он. Сужаешься ты.
Пауза у него была отмерена, как рукопожатие.
— Шучу, — сказал он. — Подпиши.
Я подписал.
Про эту подпись надо точно, потому что перечитывать это место мне предстоит чаще прочих. Я не был обманут: строку я прочитал, дважды. Я не был принуждён: Лоран улыбался и никуда не торопил. Я не был глуп: я знал, что «по устному распоряжению» означает работы, которых не будет в ведомости. Я умею пользоваться чужими советами, данными не мне, этому меня выучил лучший сектор в моей жизни. Совет Сармы лежал на складе, читанный, целый, исправный.
Читать-то я читал. А подписал всё равно.
Причин у подписи было три, и все три я знал уже тогда. Первая: контракт был подписан раньше вкладыша, и уехать отсюда можно было только туда, где меня не ждала даже явка. Вторая: в кармане у меня лежала мелочь, которую не пересчитывают, а мелочь плохой советчик по вопросам принципов. Третья причина была хуже первых двух, и её я тогда не произнёс даже про себя: мне было всё равно. У меня было наследство из одного слова, и слово не уточняло, где именно.
Лоран забрал лист, посмотрел подпись на просвет, зачем-то, привычка, и у двери обернулся.
— Завтра погрузку закончим и пойдём. Работы будет много, платят вовремя, кормят так себе, компания сомнительная, капитан прекрасный. Добро пожаловать на «Ласку», маг.
Дверь закрылась. Я остался сидеть над своим экземпляром вкладыша, где предпоследней строкой стояло прочее по устному распоряжению, а последней моя подпись, и между этими двумя строками не было ничего, хотя место оставалось.
Гул борта шёл через переборку ровно и чисто, и только в корме, на границе слышимости, держалась та самая нота. Прикушенная. Теперь я знал её адрес: объём за шпангоутом двадцать два, которого не было в регистровой схеме. Чего я не знал, так это что машина держит во рту и почему так старается говорить внятно.
Спрашивать было не у кого. Точнее, спрашивать было у кого, вопрос принимали круглосуточно, по устному распоряжению, прочее, дверь без таблички.
Я сказал себе слово из наследства: работай. Оно сработало, как работало всегда: я встал, убрал вкладыш в ящик с замком и пошёл на камбуз, потому что ужин по графику тоже работа, а графика у меня в тот вечер больше ничего не держалось.
На камбузе горел дежурный свет, и у холодильного шкафа стоял Дага с планшетом. На мои шаги он не обернулся. Он вообще, как я потом убедился, не оборачивался на шаги: кто пришёл, ему сообщал учёт раньше, чем дверь. Палец его, не отрываясь от планшета, показал на шестое отделение.
— Твоё.
Я открыл. Отделение не было пустым: паёк лежал полный, по норме, с витаминной строкой, уложенный ровно, комплектом, как укладывают имущество, которое будут принимать по описи.
— Со вчера лежит. — Глаза в планшет. — Механика ждали. Со вчера ждали.
И записал строку. Я взял судок и поел стоя, у открытого шкафа, глядя на наклейку с шестёркой: она была потёрта не меньше остальных пяти. Номер носили до меня. Паёк по этому номеру выдавали со вчерашнего дня, и выдавали не мне.
Глава 2
Расширенный допуск
Первый заказ мне выдали не приказом и не нарядом, а между делом, как выдают прогноз погоды.
Утром на грузовой палубе Дага принимал последние места, я стоял рядом и по привычке трёх контрактов ждал, что мне покажут документы на груз: у механика свой интерес, по накладной видно массу, по массе центровку, по центровке режимы. Документов мне не показали. Я спросил. Дага, не поднимая головы от планшета, произнёс слово «потом» с интонацией, с которой закрывают тему навсегда, и тогда я совершил вторую попытку, уже у капитана, потому что упрямство входит в мой должностной комплект.
Лоран выслушал вопрос с удовольствием. Он вообще слушал вопросы с удовольствием, и удовольствие было профессиональное: пока человек спрашивает, он показывает, где у него что лежит.
— Запчасти, Форк. Срочные запчасти для узла, у которого встал грузовой конвейер. Документы догонят. На окраине бумага ходит медленнее железа. Кто-то должен уступить дорогу.
Объяснение было обаятельное. Почти убедительное. Я отметил это «почти», как отмечаю люфт в пределах допуска: работать можно, записать нужно. Бумага, которая ходит медленнее железа, была даже похожа на правду, я сам полтора года смотрел, как гильдейские накладные ползут через три инстанции. Не похоже на правду было другое: человек, который в самом деле возит срочные запчасти для встающих конвейеров, обычно рад показать накладную. Это красивая накладная. Ею гордятся.
Я сказал «понял» и пошёл в машинное. Понял не понял, а машинное было моё, это в вкладыше стояло первой строкой, без всякого прочего.
Ходка началась штатно, и за первую неделю машина рассказала мне больше, чем весь экипаж вместе взятый.
У «Ласки» было две биографии, и написаны они были одна поверх другой, как пишут на старом бланке, не стерев предыдущего. Первая биография заводская: малый курьер, серия ходовая, ресурс средний, характер лёгкий. Вторую биографию писали руками, и писали её долго, вдумчиво и на деньги. Форсированная маршевая пара. Перепускные клапаны следующего типоразмера. Глушение сигнатуры выхлопа, я такое видел только в справочнике, в разделе, который курсантам читают факультативно. Токоведущие шины сечением в полтора номинала, чтобы держать пиковые нагрузки, которых у курьера не бывает. У курьера не бывает. У этого борта бывали, и он был к ним готов, как готов к осаде шкаф расходников.