— Этот я тебе же и продал. В прошлом году.
Костыль принял вещь назад без тени смущения, как принимают сдачу, и я понял, что присутствую при круговороте, у которого есть не только внутренний контур. Водовоз брал «чем есть», так это здесь называлось, и «чем есть» у Костыля водилось всегда. Деньги на этой перевалке, как я потом увидел, вообще ходили мало: за воду давали вещь, за вещь давали место на платформе, за место давали молчание, и курс всех этих валют знал один водовоз, потому что через его цистерну проходили все.
Рядом грузила тяжёлые места грундская артель, и один из них, проходя, остановился у нашего трапа, где Костыль перед тем пробовал поднять ящик с расходниками, не поднял, поставил на попа и пошёл за тележкой. Грунд поднял ящик одной рукой, перенёс на три метра к аппарели, поставил ровно, туда, куда его и надо было, и ушёл к своим, не посмотрев ни на меня, ни на вернувшегося с тележкой Костыля. Костыль посмотрел на ящик, на спину грунда и сказал в пространство «спасибо» тем тоном, каким благодарят дождь за то, что кончился. Грунд не обернулся. У них считается, что рука умнее рта, и благодарности они, по-моему, относят к разговорам, на которые жалко слов.
Цистерну я послушал ладонью, пока шла вода. Привычка, от которой я не умею отказаться: если рядом работает насос, я кладу на него руку, и мне всё равно, чей он. Насос водовоза был болен. Подшипник со стороны привода давал биение, мелкое, на третьем такте, и через месяц-другой ему предстояло или встать, или быть заменённым, а водовоз, судя по шлангу, перемотанному в пяти местах, менять не любил. Я сказал ему об этом. Коротко, как сказал бы Стропу: подшипник со стороны привода, третий такт, месяц. Водовоз посмотрел на насос, потом на меня, положил свою ладонь туда, где была моя, подержал и убрал.
— Слышишь. — Без вопроса.
И сбросил цену на воду. Не мне, Костылю, пальцами, и Костыль, судя по лицу, не ожидал: скидки у водовоза, видно, в тарифе не значились. Шланг отстыковали, платформа уехала, и Костыль сказал мне, что я только что продал, не продавая, и что он так не умеет. Я ответил, что ничего не продавал. Костыль сказал, что в этом и фокус. Я записал в тетрадь подшипник чужого насоса, потому что тетрадь берёт все дефекты, которые я слышал, без разбора принадлежности, и это была первая запись в ней о механизме, который мне не чинить.
На совместной вахте Керро в кои веки разговорился, то есть выдал за четыре часа шесть предложений, и я наконец увидел его систему.
Я смотрел, как он ведёт прокладку. Маршруты Керро оптимизировались не по топливу и не по времени. Приоритет в его прокладке имели зоны: он вёл борт от радарной тени к радарной тени, от мёртвой зоны диспетчерского покрытия к мёртвой зоне, и топливо в этих маршрутах шло вторым номером. Первым шла тень. Целая наука, со своими коэффициентами: где у какого узла слепой сектор, в какие часы вахтенный диспетчер меняется и пять минут не смотрит, какой ретранслятор барахлит и когда его чинят. Керро держал в голове карту невнимания целого сектора, обновлял её каждым перегоном и по ней ходил, как по фарватеру.
— Красивая работа. — Это я честно, работа была красивая.
— Работа как работа. Дорогу выбрал груз. Довёз.
Шестое предложение за вахту, и в нём, если вслушаться, была вся его биография. Дорогу выбирает груз. Не капитан, не контора, не сам Керро. Груз. Удобно, когда дорогу выбирает то, что не разговаривает: не с кем спорить и некого потом вспоминать. Я вслушиваться не стал, лимит вслушивания на этом борту у меня был уже выбран, а перерасход, как выяснилось на примере Шила, портит почерк.
Последнюю вахту перегона я отстоял с включённой головой, что не всегда одно и то же с включённым мной, и перебрал всё, что накопилось за три недели.
Выходило вот что: один механик, двадцати одного года, который всё это видит, всё записывает, ничего не делает и получает за это девяносто. Я закрыл смотр без оргвыводов.
Ведомость в конце перегона пришла, как всегда, точная, и в ней стояла новая графа.
«За режим: плюс тридцать».
Графа появилась в расчёте, как появляются соседи: без объявления, просто однажды за стеной начинают ходить. Тридцать сверху за перегон, в котором я не делал ничего сверх обычного, только борт молчал в эфире, а я молчал на борту. Платили здесь, выходит, за молчание, причём за оба: бортовое и моё, единой строкой, оптом.
Тридцать за режим плюс девяносто за ходку, сто двадцать чистыми, и я поймал себя на том, что пересчитываю не сумму, а состав. В сумме всё сходилось. В составе девяносто были заработаны руками, и я мог предъявить за них каждый час: регулировки, опрессовку, четыре уплотнения, течь. Тридцать были заработаны отсутствием: отсутствием голоса у борта, отсутствием вопроса у меня. Мне начали платить за то, чего я не делаю, и эта статья дохода имела, в отличие от рук, неограниченный потенциал роста. Не делать можно бесконечно много. Рынок неделания на этой ветке был бездонный, и ставки на нём, судя по динамике, только росли.
Что за режим, я не спрашивал ни у кого. Тридцать я положил к девяноста, как кладут в шкаф расходник, о происхождении которого не спрашивают, и отметил, что рука при этом не дрогнула. Это тоже был расход. По другой ведомости.
Мири прочитала расчёт раньше меня, она читала всё, что приходило на питбой, и выдала в наушник, когда я гасил экран:
— Расчёт прочитан. Тридцать за режим. Режим, по моим данным, у нас на троих: борт молчит в эфире, ты молчишь на борту, я молчу в порту. Строка в расчёте одна. На троих не делится, проверила. Рекомендация: не делить.
Глава 7
Птичья почта
Серый узел на девятой неделе выдал нам длинную стоянку, и я впервые за контракт увидел это место при дневном тарифе освещения.
Стоянка вышла не по нашей воле: у заказчика что-то не сходилось в его собственных бумагах, которых мы не видели, и «Ласка» встала к дальнему пирсу на неделю с лишним. Лоран объявил простой тем же тоном, каким объявлял выходы: буднично-празднично. Экипаж рассосался по узлу в первый же час, каждый по своим делам, о которых не спрашивают. У меня дела были честные и скучные: пополнить расходники. Список лежал в тетради ещё с прошлой ходки, семнадцать позиций, все со звёздочками приоритета. Я взял рюкзак, пересчитал мелочь и пошёл смотреть на рынок.
Второго такого рынка я не видел нигде.
Начинается он сразу за пассажирским терминалом и тянется вдоль грузовой палубы на добрый километр: ряды, навесы, контейнеры со срезанной стенкой вместо прилавков, жаровни через каждые полсотни метров, и над всем этим висит смесь запахов, в которой специи чужого сектора спорят с горелой смазкой на равных. Визжат лебёдки, ухает грундский такелаж в ремонтной яме: рынок живёт прямо посреди работающих доков, и никого это не смущает, торговый ряд обтекает ремонтную яму, как река валун. Продаётся всё. Я подчёркиваю это слово не для красоты. За первые десять минут я видел прилавок с корабельными хронометрами, прилавок с сушёной рыбой, прилавок с навигационными блоками без корпусов, крумийский ряд, где четыре руки за прилавком успевали торговать, считать и заворачивать одновременно, прилавок с терраформерским железом первой волны, на кожухах которого ещё читался вдавленный логотип «Вейланд-Ютани», не значивший здесь ровно ничего, и прилавок, где немолодая женщина продавала пуговицы, разложенные по цветам с такой точностью, что мне захотелось показать ей свой ящик. К блокам без корпусов я вернулся через час. У тех, где под крышкой стояло ядро, лежала отдельная бирка, новая, с номером по реестру, и номерные шли дороже безномерных, чего я на рынках не видел ни разу; продавец объяснил коротко, что номерному в этом году обещали допуск, а безномерному не обещали ничего. Я кивнул и пошёл дальше, и рюкзак за плечами весил ровно столько же, сколько минуту назад.
Отдельным рядом, ближе к жаровням, торговали оберегами, и там я застрял из профессионального любопытства. На бархате лежали шайбы, куски кабельной оплётки и обломки рёбер жёсткости, и у каждой позиции была бирка с ценой и происхождением. Происхождение у всех было одно: «довоенное, с Древних». Шайба шла за полтора, оплётка за три, ребро жёсткости как самое внушительное за восемь. Продавец, немолодой грунд с усталым лицом, работал без вдохновения, как торгуют крепежом.