Первой реакцией было не то, чем можно гордиться. Первой реакцией было облегчение инженера: сошлось. Три независимых ряда данных легли в одну точку, расчёт получился чистый, проверяемый, хоть сейчас на защиту. Секунды полторы я был доволен работой. Потом до меня дошло содержание точки, в которую всё легло, и довольство кончилось, и больше на этом борту не возобновлялось.
Мири после сводки молчала дольше обычного, я уже знал эти её паузы и не торопил. Потом пришла одна строка, последняя за ночь: «Расчёт сохранила. Категорию груза не записываю. Записанное читается». И я второй раз за неделю услышал эту формулу, теперь с другой стороны переборки своей жизни. Керро сказал её про имя верфи. Мири про категорию груза. Азбука была общей, и моя семья, выходит, тоже уже писала на этом языке: без существительных.
Воскресенье и понедельник я прожил с этим выводом наедине, и это отдельный опыт, который я никому не рекомендую: ходить по борту среди людей, зная то, чего по документам не знает никто. Вывод менял оптику на всё. Дублированная магистраль вентиляции перестала быть инженерным решением и стала обещанием: вам будет чем дышать, у нас резервирование. Термостаты стали заботой, четыре тонны монтажа стали заботой, вся эта первоклассная, культурная, с восстановленной пылью работа читалась теперь как забота, и от этого чтения хотелось вымыть глаза. Потому что я знал эту логику, я сам по ней живу: резервируют то, за что отвечают. Тот, кто проектировал корму, отвечал за груз всерьёз, профессионально, с запасом. Вопрос, перед кем отвечал, был единственным, который имел значение, и именно он в моём допуске не значился.
Ещё я в эти два дня рассматривал экипаж с новой поправкой: кто знает. Выходило по-разному. Лоран знал, здесь вариантов не было, «вожу такое седьмой год» ещё не прозвучало, но уже подразумевалось всей его ровностью. Дага знал в объёме ведомости, а ведомость здесь объём исчерпывающий. Керро знал, иначе не выдавал бы мне направление на Шила: такие направления дают только те, кто сам по нему смотрел. Костыль знал телом, манометр не обманешь. Получалось, что не знал на борту один я, и то до субботней ночи. Гадюшник, который я четыре месяца собирал в подобие дома, оказался устроен как всё здесь: пять человек, знающих одно и то же, молчащих каждый по своей причине, и общий стол, за который с таким знанием не садятся. Теперь я понимал, почему едят по каютам. Не потому, что не сложилось. Потому что за столом смотрят в глаза.
Погрузка началась в ночь на вторник, без объявления.
Я не спал, я в ту неделю вообще спал по норме военного времени, и вышел на шум, насколько «вышел» применимо к точке, дальше которой меня не пускали: встал у иллюминатора технического коридора, откуда просматривался причал. Причал был освещён по-серому, два прожектора из шести, ровно столько, чтобы работать, и мало настолько, чтобы не видеть лишнего. Подошли платформы, чужие, верфи, с чужими погрузчиками, и с них начали поднимать в кормовой грузовой люк контейнеры.
Контейнеры были серые, среднего типоразмера, без единой маркировки, и я читал их с расстояния сорока метров всем, что у меня есть. Читались они плохо и страшно. По посадке погрузчика я видел массу: тонна с небольшим каждый, с высокой центровкой, нехарактерной для плотного груза. По инею на рёбрах видел температуру. По кабельным хвостам, которые стропальщики бережно, заметьте, бережно, подключали к бортовой магистрали сразу после установки, видел энергопотребление, непрерывное, обязательное, такое, ради которого не ждут конца погрузки. Груз, который нельзя обесточить на десять минут. В моём справочнике под это описание подходили две категории, и одну из них, реакторную, я вычеркнул по массе.
Погрузка шла молча и грамотно, такелаж вели четверо грундов с верфи, и я оценивал их работу против воли: стропили за штатные рымы, крены держали в градусе, ни одного рывка. Каждый контейнер перед подъёмом обходил человек с прибором, снимал показания с торцевой панели, сверял с планшетом и только потом давал отмашку. Приёмо-сдаточный контроль. По полной форме, с двумя подписями. Я смотрел на эту процедуру и понимал, что вижу самый страшный документооборот в своей жизни: всё по правилам, всё учтено, у всего есть исполнитель и проверяющий. Беззаконие я бы пережил легче. Беззаконие хотя бы знает, что оно беззаконие. Здесь работал порядок, спокойный, отлаженный, седьмой, надо полагать, год подряд.
Дага стоял внизу с планшетом и вёл приёмку. Всё как всегда: строка, кивок, строка. Я смотрел на него сверху и думал, что по этому человеку не прочитаешь ничего и никогда, манометр не из его серии, и тут Дага повернул планшет под прожектор, поправляя блик, и на полторы секунды экран лёг в мою оптику целиком. Я не разбирал мелких граф. Мне и не понадобилось. Верхняя строка была набрана крупно, как набирают итог: «Мест: 19».
Девятнадцать. Число вошло в меня, как входит осколок, аккуратно и глубоко. Не «тонн», не «единиц», не «контейнеров». Мест. У слова «место» в грузовой ведомости биография безобидная, багажная, я сам сто раз писал «грузомест столько-то». Но багаж не термостатируют. Багажу не считают воздух.
А потом был последний контейнер.
Его поднимали, когда прожектор у люка повело, крепление старое, луч съехал и прошёл по борту контейнера снизу вверх, и на те мгновения, что луч шёл, я увидел на сером боку то, чего не разглядел на остальных: окошко. Маленькое, круглое, смотровое, со стеклом в наледи, как на криотехнике старых серий. Иней там был неровный, протаявший посередине, и в протаявшем, в свете уходящего луча, я увидел лицо.
Живое. Это единственное, что я утверждаю, единственное, за что расписываюсь всей своей оптикой и всеми годами приёмки: оно было живое. Не пола, не возраста, ничего этого свет мне не выдал, да я и не взял бы. Просто человеческое лицо за стеклом, с той стороны инея, повернувшееся на свет, потому что живое поворачивается на свет, оно так устроено, его никто не спрашивает.
Луч ушёл. Контейнер встал в люк, принял кабель, погрузчик откатился за следующим, которого не было, потому что этот был девятнадцатый.
Я стоял у иллюминатора ещё долго. Причал погас до одного прожектора, платформы ушли, Дага подписал планшет и унёс его под мышкой, как носят опломбированную тару. Полсекунды я умею взвешивать. Меня научили: за полсекунды до приборов я слышу клапан, за полсекунды дольше формального держат руку, полсекунды дольше нужного смотрит сканер, я всю жизнь работаю с этой единицей, она моя, разменная, инструментальная. Эта не взвешивалась. Эта полсекунды, со светом, стеклом и лицом, не имела веса в моих единицах, и я стоял и чувствовал, как она, невзвешенная, ложится куда-то ниже всех жестянок, на самое дно, туда, где у человека лежит то, с чем он потом живёт.
Расчёт сошёлся. Повезём то, что дышит.
Тетрадь в ту ночь я не открывал. Не из осторожности даже, осторожность была бы решением, а решений во мне к утру не осталось ни одного целого. Просто я знал, что напишет рука, если её пустить к бумаге, и ещё знал, что есть записи, после которых тетрадь перестаёт быть тетрадью механика и становится вещественным доказательством, чьим-то, когда-нибудь, против кого-нибудь из нас. Пусть лучше эта ночь полежит там же, где лежит невзвешенная полсекунды. Там, я проверил, помещается больше, чем я думал.
Я пошёл к себе, не включая света в коридоре. За переборкой двадцать второго шпангоута ровно, дежурно, с малым ночным провалом грелось наше «что», у которого теперь было девятнадцать мест и одно лицо, и до утра, на которое я уже назначил себе разговор с Лораном, оставалось четыре часа.
Глава 15
Грузоместа
Четыре часа до утра я потратил на расчёт. Не на решение, решение состоялось ещё у иллюминатора, между девятнадцатым контейнером и погасшим прожектором, и не оформлялось словами: я пойду и скажу. Слова понадобились на другое. Я готовил не речь. Я готовил дефектную ведомость.
Потому что говорить я собирался не о том, о чём кричало всё во мне с ночи. Про лицо за инеем на этом борту говорить было не с кем, я это понимал трезво: категория груза здесь была решением, а решения тут принимались не в машинном. Но у груза, каким бы он ни был, есть сторона, которая принадлежит мне по всем контрактам, включая этот: питание. И вот с питанием дело обстояло так, что молчать о нём не имел права уже не человек с «Дятла», а просто механик с допуском.