Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Перед сном я разобрал закупку и провёл приёмку по всей форме: семнадцать позиций списка закрыты, сверх списка зажим для карт, возвращённый из лизинга, и пакет специй с жаровни, взятый в порыве, о котором я не жалел. Новая изолента легла в шкаф расходников, в опись, которую я завёл этому шкафу сам, своим почерком, на месте квадрата от клейкой ленты. Старая треть мотка осталась где лежала, при документах. Покупая новую изоленту, талисман не заменяешь, а наоборот, подтверждаешь ему статус: расходники приходят и уходят, а он числится по другой ведомости.

Ночь на стоянке прошла тихо.

Назавтра я довесил закупку. Обнаружилось, что в рядах есть угол, где торгуют инструментом, и там, среди рядового железа, лежал набор щупов в кожаном чехле, старой работы, тонкой, со следами хорошего ухода и клеймом мастерской, которой, судя по шрифту, давно нет. Продавец хотел за него как за новый. Я повертел, послушал, как щупы входят в чехол, и положил обратно. Не потому, что дорого. У меня в ящике лежал щуп Корда, и второй такой вещи мой ящик бы не выдержал: у инструмента с биографией плотность выше, чем у железа, и грузить его надо с расчётом остойчивости. Продавец опознал во мне уходящего всерьёз и цену сбросил вдвое, вслед, уже в спину. Я не обернулся. Покупателю положено знать, чего он хочет. Я знал. Мне туда пока было нельзя.

А под вечер у трапа случилась вещь, занявшая секунды четыре.

Дага возвращался на борт со встречи. С кем была встреча, я не знал, но походку его я к тому времени читал, как читают манометр: со скупщиком, удачно, комиссия учтена. Он поднимался по трапу, я спускался, мы расходились на середине, обычное дело, тесный трап, короткий кивок. И на середине трапа Дага сделал то, чего не делал ни разу за все месяцы: посмотрел на мой рюкзак. Не скользнул, как в тот раз у терминала, не мазнул краем, как умеет только он, когда проверяет, смотрят ли на него самого. Посмотрел в упор, спокойно, открыто, столько, сколько ему было надо, и глаза не отвёл, когда я это заметил. Взгляд был рабочий. Таким взглядом смотрят не на чужую вещь. Таким взглядом смотрят на позицию из каталога, по которой уже уточнили наличие.

Мы разошлись. Он поднялся, я спустился. Внизу я остановился и постоял.

Ничего не произошло. В рюкзаке лежали герметик, щётки, изолента и специи. Питбой ехал там же, где всегда, под чехлом с латунным замком, скучный по всем документам, отполированный легендой до казённого блеска. Ни один закон узла не был нарушен, тем более что законов узел не держал. Просто на середине трапа мне показали, что оценка окончена, и показали не таясь, а это на здешнем языке само по себе было сообщением.

За месяцы я выучил здешнюю грамматику: пока тебя оценивают, на тебя не смотрят. Смотрят искоса, слоями, через отражения, я всё это уже проходил и вёл в тетради. В упор здесь смотрят после. Когда цифра готова, скрывать интерес больше незачем, начинается следующая стадия, и у стадии другие глаза.

Мири сказала это раньше, чем я сформулировал. Я ещё стоял под трапом:

— Взгляд учтён. Диафрагма интереса открыта полностью. К почерку приобщаю.

А я уже в каюте, проверив замок на чехле, вывел в тетради одну строку и захотел стереть: прейскурант закончил оценку, начался маркетинг. Не стёр. Проверил замок ещё раз.

Глава 8

Доля

Большой заказ пришёл сразу после стоянки, и слово «большой» в нём было не оценкой, а единицей измерения.

Заказчик, тот же, вечный, безымянный, свёл в один пакет серию ходок: шесть перегонов подряд, три узла, жёсткая сцепка сроков, когда опоздание на первом плече съедает люфт всех остальных. Лоран объявил пакет на грузовой палубе, второй раз за контракт собрав всех разом, и по одному этому можно было понять масштаб: общее построение на «Ласке» случалось реже стола. Дага зачитал график. График был составлен человеком, который верил в лучшее: стыковочные окна впритык, погрузки ночные, резерва ноль. Керро посмотрел на график одним глазом и сказал, что летабельно, если никто не будет болеть, ломаться и думать. Все посмотрели на меня. Ломаться по моей части было двум третям борта.

Следующие две недели я работал так, как не работал со времён «Дятла», и об этих неделях мне рассказывать легче всего, потому что в них не было ничего, кроме работы, а работа была честная. Что бы ни лежало в контейнерах, машина, которая их везла, болела обыкновенными болезнями, и лечил я их обыкновенными руками.

Погрузки на пакете шли ночами. На Целине грузили днём и с разговорами. В Академии по регламенту и с ведомостью в трёх экземплярах. Здесь грузили молча и быстро, в свете двух прожекторов из четырёх, потому что четыре это уже иллюминация, а иллюминация привлекает. Докеры работали артелью, слаженной, как хороший редуктор, половину артели держали грунды, которым ночной режим тишины шёл как родной, потому что грунд и днём тратит на смену меньше слов, чем человек на приветствие, бригадир объяснялся с Дагой пальцами и планшетом, места считал на собственных пальцах, а на двадцатом снимал перчатку и начинал сначала, уже по голой руке, чтобы не сбиться, и за всю погрузку произносилось вслух меньше слов, чем у нас в деревне тратили на покупку одного гуся. Моя роль на погрузках была проверять крепёж и питание, и я проверял, по своей схеме на четыре точки, которую к тому времени знал наизусть весь док: механик со своими узлами, говорили обо мне пальцами, и в этом было, не поверите, уважение.

На третьей погрузке меня учили узлам.

Я крепил место у кормового люка, по своей схеме, четыре точки, узлы Стропа, и крепил, как всегда, с запасом. Бригадир грундов, тот самый, что считал места по пальцам, подошёл сзади и встал. Грунда за спиной не услышать нельзя, палуба отвечает ему ниже, чем человеку, и я обернулся. Он смотрел на мой узел. Долго, как смотрят на чужую работу, которую не станут хвалить и не станут ругать, потому что ни то ни другое здесь не принято. Потом присел, насколько грунд может присесть, взял свободный конец стропа и завязал рядом с моим свой.

Узел был в полтора оборота, с перехлёстом внутрь, и я его не знал. Строп показал мне все узлы, какие ходят на Целине, и ещё два, какие не ходят, и этого среди них не было. Он держал лучше. Это было видно без нагрузки, по тому, как лёг строп: мой узел держал рывок, а этот держал рывок и ещё не давал стропу перетираться на ребре, потому что перехлёст уводил трение с ребра на себя. Я попробовал повторить. Не вышло: перехлёст уходил наружу, и узел складывался в обычный, мой. Я попробовал второй раз. Бригадир дождался, пока я запутаюсь окончательно, положил свою руку поверх моей и повёл. Рука была как шлифованный бетон, тёплая, и вела без нажима, только показывая, куда идти пальцам. Три движения. Узел лёг. Он снял руку, глянул на результат, и за всё это время не сказал ни слова, и я тоже.

Сверху, с аппарели, Дага, у которого на планшете, надо полагать, шло время погрузки, сказал одно слово:

— Принял.

Я до сих пор не знаю, к чему оно относилось: к месту, к узлу или к тому, что механик борта теперь вяжет не по своей схеме. Бригадир ушёл к следующему месту. Костыль, пробегавший мимо с тележкой, остановился на секунду, посмотрел на узел и сообщил, что узел этот на узле зовут грундским, что держит он лучше всего, что вяжут люди, и что вязать его человеку считается неприличным, потому что у человека для него не те пальцы, и выходит, будто человек хвастает чужими руками. Я спросил, кто так считает. Костыль сказал: грунды. И побежал дальше.

Узел я с тех пор вяжу. На тяжёлых местах, где ребро, и только там, и стараюсь вязать его, когда никто не смотрит, по приличию, которому меня научили за одну погрузку, не сказав ни слова. Бригадир на следующих погрузках смотрел на мои места так же, как на первой, долго и без оценки, и один раз, у ребра, где стоял грундский, кивнул. Второй раз грунды не знакомятся. Этот, по-моему, и не знакомился. Он проверял.

На первом плече полетел насос подкачки топливной магистрали, штатно, по возрасту. Замена по регламенту заняла бы восемь часов со сливом контура, и восемь часов у нас в графике не было. Я не сливал контур: отсёк участок перепускными краниками второй биографии, которые сам же и описал в тетради во время археологии, поменял насос по месту за два сорок и вернул контур в работу до конца вахты. Экономия пять часов с копейками. На втором плече посыпался подшипник вентилятора наддува, и вот тут пригодилось то, что я слышу: посыпался он для приборов ещё через неделю, а для меня в среду. Я поменял его на стоянке погрузки, в законное окно, не потратив ни минуты хода. По старой жизни я бы гордился. По нынешней записал в тетрадь цифрой: минус ноль часов простоя, и подчеркнул.

20
{"b":"982730","o":1}