Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Заказчик. Постоянный.

Пломбы человек в плаще проверял так, как я проверяю сварной шов: не глазами туриста, а глазами приёмки, с известными заранее точками контроля. Номер, обжим, целость тросика, вторая пломба тем же порядком. Четыре точки, восемь секунд, ноль лишних движений. У этой проверки был регламент, и регламент был писаный, я такие движения отличаю: по писаному регламенту двигаются иначе, чем по опыту, экономнее и мертвее.

Лица я не запомнил, и это отдельная странность: лицо у человека было, обыкновенное, но не запоминалось, как не запоминается номер чужого наряда. Запомнил я другое. Руки без колец и без мозолей, руки, которые ничего не поднимают, должность такая. И главное: у человека не было багажа. Совсем. Ни сумки, ни кейса, ни планшета в руках. Человек пришёл на грузовой терминал чужого узла с пустыми руками и ушёл с пустыми руками, и всё, что он здесь взял, уехало отдельно от него, а всё, что он здесь оставил, не имело упаковки.

Люди с багажом приезжают и уезжают. Люди без багажа не уезжают. Они присматривают.

На обратном перегоне Костыль, единственный из экипажа, прокомментировал фигуру с разгрузки, и комментарий его я привожу целиком, как привожу показания: «Видал? Вот при таких, маг, главное правило: смотри на груз. На груз смотреть можно сколько хочешь, груз не обижается». Сказано было весело, с обычной костылёвской придурью, и только руки его в этот момент перевязывали найтовочный узел, который в перевязке не нуждался. Руки у людей вообще откровеннее лиц, это мне ещё Сарма показала, не словами, показом. У Костыля при всей его шумности руки были тихие и напуганные, и напуганы они были не вчера, а давно, привычно, как бывает напугано железо, отработавшее срок при передозах: снаружи блестит, внутри усталость по всей решётке.

Вечером борт снялся со стоянки, ведомость принесла расчёт, точный до единицы, и я сидел над тетрадью в четвёртой каюте и раскладывал ходку по полкам. Пломба сдана. Формулы каталогизированы, все три. Опись на шкафу висела. Полсекунды сканера разобраны. Правило стало двусторонним.

И поверх всего этого, последней записью дня, лежали два слова: заказчик, постоянный. Постоянный заказчик с пустыми руками, при котором молчат диспетчеры. У всякой почты, даже самой честной профессии, есть отправитель, и в тот вечер я впервые увидел его край. Край был одет не по погоде, и погоду эту возили, судя по плащу, с собой.

Последней эта запись не осталась. Правило было двусторонним с той ночи на перевалке, и второй доклад по нему Мири выдала, когда я уже закрывал тетрадь, голосом, не журналом, и так ровно, что ровность сама была частью доклада:

— Докладываю до. Лицо заказчика в архив не записано. Не по сбою: он стоял углом к камере терминала и углом ко мне, оба угла рабочие, оба выдержаны. Зафиксировано не лицо. Зафиксировано умение не записываться. Раздел под него завела новый. Название подберу, когда станет ясно, кто в нём будет вторым.

Глава 5

Свой человек

Перегон шёл через жёлоб. На приличных ветках такого сооружения не существует.

Жёлобом здесь звали технологический коридор в старом рудном поле: два десятка километров пространства, вычищенного горнодобытчиками ещё при конкордатской разметке сектора, узкий прямой проход сквозь гряду, где по обе стороны висит невыбранная порода, а по оси когда-то ходили рудовозы. Рудовозы ушли вместе с рудой, разметка осталась, и разметкой этой пользовались те, кому двадцать километров тени дороже двухсот километров открытого обхода. Обход простреливался диспетчерскими радарами соседнего узла насквозь, а заодно и патрульным ретранслятором на буфере. Вышку того узла держали свисты, а свистов с диспетчерской не сгоняет ни начальство, ни война: слышат они всё равно лучше начальства. Жёлоб не простреливался ничем, кроме здравого смысла, и здравый смысл в здешних тарифах шёл по самой низкой ставке.

Зачем мы шли жёлобом, мне не объясняли, а я после описи на шкафу не спрашивал. Груз шёл штатный, с документами, по крайней мере в той сводке, которую видел я. Возможно, дело было не в этом грузе, а в привычке борта: маршрут прокладывается не под ходку, а под ремесло, и ремеслу тень нужна всегда, даже когда везёшь прокладки. Тропа протаптывается заранее, чтобы в нужный день быть тропой, а не приключением.

Керро вёл жёлоб на ручном, по маякам старой разметки, из которых горела едва половина. Скорость он держал выше, чем держал бы я на его месте, и ниже, чем хотел бы Лоран, я это понял по одной реплике капитана в переговорнике, спокойной, шутливой и подгоняющей. Стены прохода в обзорные экраны выглядели, как выглядит любой камень в невесомости: неподвижно и терпеливо. Камень умеет ждать лучше всех нас.

Маневровый контур отказал на одиннадцатом километре, в самом узком месте, где старая разметка сужала проход до четырёх сотен метров.

Отказ я услышал раньше, чем его увидела автоматика, и говорю это не для похвальбы: от этой форы дальше считалось всё. Правый носовой блок маневровых дал знакомый мне звук: короткий сип на открытии клапана, каким сипит магистраль, куда попал газ не той плотности. Через несколько секунд после сипа блок должен был получить команду на коррекцию, потому что жёлоб вёлся серией мелких коррекций, и на этой команде магистраль имела все шансы не отработать.

На сипе держится вся дальнейшая хронология. Маневровый блок этой серии перед каждым импульсом открывает клапан подачи, и звук открытия у здорового блока сухой, щелчком, без послезвучия. Сип после щелчка означает, что в магистрали газ: гидравлика сжимается плохо, газ отлично, и на следующем рабочем импульсе блок вместо расчётного усилия выдаст подушку. В обычном полёте подушка это неприятность: коррекция выйдет вялой, автоматика доберёт вторым импульсом, экипаж и не заметит. В жёлобе шириной четыреста метров, где коррекции идут серией и каждая обязана отработать в свою секунду, подушка это стена. Та самая, терпеливая, в обзорном экране.

Автоматика сип не слышит. Автоматика узнаёт о завоздушенной магистрали в момент, когда даёт команду и не получает расчётного ответа, то есть на один импульс позже, чем нужно. Ухо узнаёт на открытии клапана, на холостом цикле, за импульс до. Вся моя фора равнялась одному импульсу, секунд восемь по циклограмме жёлоба.

Я нажал вызов рубки раньше, чем додумал фразу.

— Керро. Правый носовой не бери. Магистраль завоздушена.

Пауза у пилота была нулевая: он не спросил, кто говорит, почему завоздушена и откуда механик из машинного знает про носовой блок. Он спросил единственное, что имело смысл:

— Сколько у меня без него?

— Левым и кормовыми доведёшь до расширения. Дальше никак, на развороте без правого не впишешься.

— Считаю до расширения, — сказал Керро. — Чини.

И я чинил, и следующие тридцать с чем-то минут я помню так, как помню все лучшие получасы своей жизни: по секундам и без единой лишней мысли.

Свалочный темп, так я это зову про себя. Дома, когда на свалке резали корпуса, а подъёмник держал плиту на честном слове и один страховочный трос уже лопнул, я узнал, что у рук есть отдельная скорость, которая включается не от желания, а от цены ошибки, и что в этом темпе нельзя торопиться, торопливость в нём смертельна, в нём можно только не останавливаться. Я не останавливался. Вскрыл магистраль на разъёме у блока: газ в гидравлике, так и есть, сип не врал. Источник искать некогда, источники ищут живые, а мы пока считались условно живыми. Я поставил времянку: перепустил контур через резервную ветку, ту самую избыточную, дублированную, которую на нормальном курьере не нашёл бы, потому что её там не было бы, и на этом месте я мысленно поблагодарил вторую биографию борта, с которой у меня были сложные отношения. Прокачал. Стравил. Пузырь вышел на седьмой минуте, длинный, злой, с той отвратительной упругостью, с какой выходит газ, которому в магистрали понравилось.

Всё это время борт шёл. Я слышал его двумя каналами сразу: подошвами, через дрожь корпуса на коррекциях, и ухом через переговорник, где Керро вёл счёт вслух, ровным голосом, без выражения, как ведёт метроном: коррекция, дистанция до стены, дистанция до расширения. Один раз он сказал «считаю до трёх, на „два“ будет поздно», и сказал это тем же метрономным тоном, и я до сих пор не знаю, была ли это шутка. У Керро юмор и навигация шли одним каналом, не различить.

12
{"b":"982730","o":1}