На расширении мы встали в дрейф, я закончил времянку начисто, прогнал блок на всех режимах, нашёл источник газа: разъём с уставшим уплотнением, из тех, что меняются за десять минут при плановом обслуживании и убивают борт при неплановом. Поменял. Прогнал ещё раз. Доложил в рубку: правый носовой в строю, ограничений нет.
— Понял. Считаю с правым, — сказал Керро.
И добавил, после секундной паузы, первую за весь отказ фразу не по делу, и в его исполнении это была речь на юбилее:
— Слышал раньше приборов. Так не бывает.
— Бывает, — сказал я, потому что скромность в технических вопросах есть форма вранья.
Мири в отказе отработала со мной парой, штатно и без чудес, а штатность в таких делах дороже чудес. Пока я вскрывал разъём, она держала передо мной три цифры, ровно те, что мне были нужны: остаток хода до расширения по счислению Керро, давление в резервной ветке, температура блока. Обновляла без запроса, голосом в наушник, сухо, с интервалом в полминуты. Ни советов, ни прогнозов, ни «осторожнее», которого не выношу в аварийной работе. Диагностическую сводку по контуру она выдала мне одним пакетом, когда я запросил, и в пакете не было ни одной лишней строки. Семь лет совместной работы звучат именно так: как тишина, из которой в нужную секунду выходит нужная цифра и уходит обратно в тишину.
Времянка была такая: перепуск через резервную ветку в обход завоздушенного участка, дроссель на три четверти, чтобы не гнать пузырь дальше по контуру, стравливание через верхнюю точку на каждом холостом цикле. Кустарно, зато обратимо, а обратимость в аварийной схеме главное достоинство: времянка, которую нельзя снять без следа, называется не времянка, а новая конструкция борта, и прав на новые конструкции мне никто не выдавал.
Жёлоб мы дошли штатно, вышли, легли на курс.
В переговорнике, на общем канале, пока борт ещё дышал после жёлоба, состоялся обмен, который я привожу дословно, потому что в нём весь борт как на витрине. Лоран: «Рубка, доложить состояние». Керро: «Идём. Носовой в строю. Механик успел». Лоран, после паузы в полтора удара сердца: «Груз?» Керро: «Цел». Лоран: «Хорошо». Порядок вопросов я отметил тогда же, на автомате. Груз в опросном листе капитана шёл второй строкой, сразу после хода. Людей в опросном листе не было. Мы проходили по строке «механик успел», в составе оборудования.
А потом, на спаде, случилось то, ради чего я тот перегон и помню. Сначала Костыль. Он влетел в машинное с грохотом, сияя всей своей широкой конструкцией, заорал «маг, ты железный бог» и хлопнул меня по плечу, от души, по-бригадному, как хлопали на «Дятле» после нарядов. И одёрнул руку. Сам. На середине второго хлопка, будто вспомнил про напряжение на шине. На этом борту не было жанра похлопать. Жанр удивился первым, раньше нас обоих, и Костыль, чтобы замять неловкость, перевёл хлопок в жест «ну ты понял», а я сделал вид, что понял, и мы разошлись, довольные друг другом и оба слегка ушибленные не о плечо.
Потом пришёл Лоран.
Он спустился в машинное сам, что делал редко, постоял над разобранным разъёмом, послушал мой короткий доклад: причина, времянка, замена, в строю. И посмотрел на меня.
Я этот взгляд увидел целиком, потому что смотрел в ответ. Взгляд был долгий, секунды три, и в нём не было благодарности, то есть она там была, слоем, сверху, как смазка, но под смазкой шло главное: пересчёт. Я видел этот взгляд раньше, на других лицах. Так Дага смотрел на грузы. Так скупщик смотрит на агрегат, который принесли сдать по цене лома, а агрегат оказался живой. Лоран пересчитывал меня, и старая цифра его больше не устраивала: инструмент оказался дороже ценника.
Мне понравился этот взгляд. Это худшее, что я могу о себе сообщить.
Без этого худшего дальше не понять ничего. Мне было двадцать один, позади у меня лежал месяц, о котором я не говорю, руки у меня были единственным содержимым моей жизни, которое не подвело ни разу, и когда человек с тёплым голосом посмотрел на мои руки как на актив, поднявшийся в цене, во мне не включилось ни одной сирены. Во мне включилось удовольствие. Тихое, тёплое, гладкое, как его формулы. Сирены включились у других, у Мири в журнале, а я в тот час стоял в машинном довольный, и довольство моё было того сорта, о котором Сарма предупреждала бы… нет. Стоп. Сарма молчала. Её совет лежал на складе, и в тот день я к складу даже не подходил.
Разбор отказа я провёл сам с собой, по всей форме, потому что другой разборной инстанции на борту не имелось, а отказы без разбора возвращаются.
Вопрос первый: откуда газ. Ответ: уплотнение разъёма отработало ресурс, ресурс у него конечный и в регламенте прописан. Вопрос второй: почему уплотнение не заменили по регламенту. Ответ: потому что регламента нет, есть здравый смысл, а здравый смысл, в отличие от регламента, не помнит дат. Уплотнения этой группы, судя по биркам, меняли полтора года назад, чужим торопливым почерком, не Шила; дальше в датах стоял пробел размером с человека. Вопрос третий, главный: сколько ещё таких разъёмов на борту. Ответ я получил за следующие двое суток, проведя сплошную ревизию обоих контуров: четыре. Четыре уплотнения на границе ресурса, любое из которых могло выдать мне такой же сип в таком же жёлобе, только, возможно, без форы. Я заменил все четыре, внёс в свою тетрадь график замен на год вперёд, и на этом месте обнаружил, что завёл на «Ласке» регламент. Явочным порядком, без утверждения, в личной тетради. Так на этом борту, похоже, заводилось всё осмысленное: явочным порядком, в обход, тихо. Официальный канал был занят под настроение капитана.
Опись с дверцы шкафа к тому времени исчезла. Сняли её так же молча, как повесили, назавтра после жёлоба, и на дверце остался только след от клейкой ленты, квадратом. Переоценку, выходит, здесь оформляли тем же порядком, что и взыскание: листом, без слов.
«Ласка» в этой работе была отзывчива, как всё это время: лёгкая машина, честная на отклик, приятная рукам. Жалко, что с такой биографией. Вторая жалость этого сорта за месяц, я их считал, потому что жалость к железу у меня профессиональная и дозированная, а тут она шла с превышением нормы. Борт был хороший. Борт был по-настоящему хороший, и именно это злило: хорошую машину увели в тень, как уводят способного парня в скупщики, и она там блестела, быстрая, ухоженная, с глушёным выхлопом, и не знала о себе главного, потому что машины, в отличие от нас, анкет не читают.
На стоянке, куда мы пришли на третьи сутки после жёлоба, вечером был стол.
Первый общий стол за месяц с лишним: Лоран объявил его сам, по случаю «второго рождения борта», и я увидел, как это делается у него. А делалось это блестяще. Из ниоткуда возникла жаровня, из личных отсеков возникла еда, какой я на этом борту не видел: окраинная кухня, специи чужого сектора, от которых слезились глаза и веселело сердце. Стол, который месяц стоял мебелью, на один вечер стал учреждением. Лоран сидел во главе, разливал, дирижировал, помнил, кто что любит: Керро отдельно нарезанное, без соуса, Костылю двойное, мне, оказывается, без острого, и я не помнил, чтобы сообщал ему про острое, а он знал. Обаяние включает память на чужие мелочи, и память эта работала безупречно, как всё оплаченное.
Было тепло. Без иронии: было по-настоящему тепло, и смеялся я в тот вечер искренне, и Костыль с тремя добавками был прекрасен, как явление природы, и Дага, единственный раз на моей памяти, произнёс за столом подряд четыре предложения, из которых два не содержали числительных. Ел он, впрочем, всё равно считая. Считать он не переставал и во сне, я уверен в этом профессионально.
Выяснилось, что Костыль умеет петь. Никто не просил, в том и прелесть: на второй добавке он сообщил, что такой стол без песни есть нарушение технологии, и исполнил окраинную, длинную, где в каждом куплете кто-нибудь что-нибудь вёз и не довозил, а припев подводил баланс. Песня была ужасная и прекрасная, Костыль дирижировал себе вилкой, и на третьем куплете подпевал даже Дага, одним словом, тем, которое цифра.