Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Керро за столом рассказал единственную за вечер историю, четыре предложения о том, как он однажды вёл борт через пылевой фронт по счислению, без единого маяка, семь часов. Маяки на том фронте в тот год сняли, все разом, это он сказал как про погоду, и стол не спросил, кто снимал. Кончалась история так: «Вышел. Ошибка была четыре секунды. До сих пор думаю, где взял три лишние». Стол посмеялся, а я нет, потому что услышал, как это сказано: без гордости, с досадой. Человек семь часов держал в голове весь сектор и до сих пор перебирал, где потерял три секунды точности. Лучшие руки борта после моих, сказал бы я, если бы меня спрашивали, только руки у него росли из другого места: из той же досады, что у меня.

Я услышал, как смеётся Лоран. По-настоящему, запрокинувшись, на костылёвском припеве. Смех у него был хороший, заразительный, без коробки передач, и я говорю это честно: в тот вечер за столом капитану было весело взаправду. Это ничему не противоречило и ничего не отменяло. Просто у людей его сборки настоящее и служебное не враждуют, а работают посменно, и настоящему тоже выделено время в графике. Праздник по расписанию, смех по случаю, всё искреннее, всё учтено.

Байки травил Лоран, и травил мастерски. Про гильдейские рейсы, про диспетчеров, про грундскую артель, которая на спор переставила катер без крана, про комиссию, которая его съела. Легенда пошла вторым слоем, с подробностями: сколько лет налёта, какой процент замечаний, как звали председателя комиссии, сколько человек подписало заключение, и что лоты, из-за которых всё вышло, он возил ещё с пломбой, и слово «ещё» за столом никто не переспросил. Я слушал и кивал, потому что меня тоже ела система и вкус я помнил.

Числа в его байках были круглые. Все. Двенадцать лет налёта, ровно. Ноль замечаний, ровно. Пять подписей, ровно. У живых историй числа с заусенцами: одиннадцать с половиной, два замечания, одно снято, подписей было то ли шесть, то ли семь, забыл, там ещё одна неразборчивая. Я это знаю, потому что моя собственная история состоит из заусенцев целиком. Круглые числа выдают изделие, отлитое задним числом, литьё всегда глаже поковки.

Заметил ли я это тогда, за столом? Заметил. Сделал ли что-нибудь с замеченным? Сделал: заметил и забыл. Заметить и забыть, так на этом борту работала вся оптика, и моя уже начинала работать по-местному.

Тост Лоран поднял один, в конце, и тост я помню дословно, потому что в нём был весь борт с ходовыми огнями:

— За груз, который доехал.

Все выпили. Я тоже. Тост без адресата: пьют за груз, не за людей, которые его довезли, и не за борт, который его вёз, и уже совсем не за тех, кто его дождался. За груз. Груз в этой формуле был единственным подлежащим, а мы все, вместе с «Лаской», шли приложением.

Мири подвела итог вечера одной строкой в журнале, и строку я нашёл уже за полночь, вернувшись в каюту тёплым, сытым и почти своим:

«Праздник учтён. Периодичность праздников коррелирует с выручкой. Корреляцию записываю. Выводы дорожают».

Я перечитал и услышал в этой строке то, чего в ней формально не стояло: предупреждение. Не мне даже, а себе самой: мы обе, она и я, начинали видеть на этом борту больше, чем безопасно проговаривать, и она первой ввела режим экономии. Я оценил режим. Присоединяться не стал. Мне было тепло, а тепло экономии не способствует, это я знал и проигнорировал.

Ещё одну вещь про тот вечер я заметил уже в каюте, перебирая его заново. За столом ни разу не прозвучало ни одного вопроса. За весь вечер. Люди сидели три часа, ели, пели, смеялись, и никто никого ни о чём не спросил: ни «а как ты», ни «а что дальше», ни «а помнишь». Все реплики шли утверждениями. На «Дятле» стол состоял из вопросов наполовину, вопрос там был валютой внимания. Здесь валюта не ходила даже в праздник. Праздник на «Ласке» был устроен как хороший глушитель: тепло, громко, сытно, и ни одного отверстия, через которое что-нибудь могло бы выйти наружу или войти внутрь. Техника безопасности, доведённая до кулинарии.

А в самом конце вечера, когда стол опустел и Костыль унёс жаровню, Лоран задержал меня у двери, легко, одним поворотом корпуса, как задерживают жестом, а не словом.

— Хорошо работаешь, Форк. Маги приживаются, фокусники нет. Ты приживаешься.

Я кивнул. Закольцовка первого дня, отметил я, у капитана хорошая память на собственные формулы, признак аккуратного хозяйства.

— Шило до тебя спрашивал много. — Без перехода, тем же тёплым тоном. — Ты спрашиваешь мало. Мне нравится динамика.

И улыбнулся. И добавил, уже отворачиваясь, лёгко, как добавляют привет общим знакомым:

— К слову: Шило пошёл на повышение.

Я шёл в каюту по тихому коридору, и арифметика шла со мной. Три версии стали четырьмя. Четвёртая совпадала с первой, слово в слово, «пошёл на повышение», тот же автор, та же формула, два вхождения. Совпадение версий у одного автора это уже не версия. Это почерк.

И заодно я получил ответ на вопрос, которого не задавал: чем кончается на этом борту динамика «спрашивал много». Она кончается повышением. Мне только что показали, спокойно и тепло, между тостом и отбоем, всю траекторию: вот сколько спрашивал предыдущий, вот куда его повысили, вот как мало спрашиваешь ты, и вот как это нравится руководству. Учебный плакат, а не разговор. Висел бы в красном уголке, если бы на «Ласке» был красный уголок, но красного уголка здесь не было, здесь вся наглядная агитация выдавалась устно, по расширенному допуску, в графе «прочее».

В каюте я открыл было тетрадь, дефект с завоздушенной магистралью тянул на кормление по всем статьям: живой отказ, красивая диагностика по слуху, времянка с обратимостью. Рука уже вывела заголовок. И остановилась. Кормление, понял я, выйдет не про машину. Машина отработала честно: уплотнение состарилось, газ пришёл, ухо услышало, руки успели, все участники вели себя согласно своей природе. Не согласно своей природе вёл себя только регламент, которого не было, а про отсутствие регламента тетрадь дефектов не пишет, это жанр других тетрадей, служебных, из тех, что я больше не веду. Я закрыл тетрадь на заголовке, без текста. Первый в моей практике дефект, который отказался оформляться: слишком много в нём было не железа.

Борт за переборкой засыпал, сытый и целый, спасённый моими руками, и где-то в носу засыпал капитан, который сегодня дважды пересчитал меня в свою пользу: один раз взглядом, один раз плакатом.

Свой человек, вот как это называлось. Меня делали своим человеком, по всем правилам местной сборки: аванс, тепло, стол, переоценка, прививка от лишних вопросов. Сборка шла отлично. Изделие не сопротивлялось. Изделию нравилось.

В дверь постучали. Это был Костыль, с судком в руке и с лицом человека, который несёт не своё и этим гордится.

— Со стола. Капитан велел: твоё, без острого. Свои доедают.

Я взял. Судок был тёплый, и отложено в него было, судя по тому, как лежало, в начале вечера, до песни и до тоста, с нетронутого: кто-то заранее знал, что я уйду сытым, и позаботился, чтобы сытости хватило до утра. Костыль уже шёл по коридору и у поворота обернулся, без отмеренной паузы, с ходу:

— Завтра тихо идём, маг. Транспондер гасим. Зачем, не спрашивай. Четвёртая примета, только что придумал.

Я не спросил.

Глава 6

Вторая биография

Третий заказ начался с тишины, и тишина эта была не образ, а техническое состояние.

Перед выходом Лоран собрал нас на грузовой палубе, редкий случай общего построения, и объявил порядок перегона: идём тихим ходом, связь по минимуму, и транспондер на время перегона выключается. Сказал он это тем же тоном, каким объявлял стол по случаю: буднично-празднично, как хорошую новость.

Транспондер это голос борта. Маленькая коробка, которая на весь эфир, каждые несколько секунд, повторяет: я такой-то, я здесь, иду туда-то. По голосу борт видят диспетчеры, спасатели, соседи по трассе. Борт без транспондера для эфира не существует: точка на чужом радаре без имени и намерений, а безымянная точка на радаре читается всеми одинаково плохо.

14
{"b":"982730","o":1}