Хуже всех держался Костыль. То есть держался он изо всех сил, в том и дело, а сил не хватало, и по нему, единственному на борту, можно было читать обстановку, как по манометру. Стрелка гуляла. Костыль стал тихий, потом слишком весёлый, потом опять тихий, у него завелась новая привычка проверять карманы, и шутки его, всегда пристрелянные, начали ложиться с недолётом. На борту, где все умеют держать лицо, человек, не умеющий держать лицо, это самый честный прибор. Прибор показывал: давление в системе растёт. Шкалы у прибора не было, но я и без шкалы видел, что таким Костыль не был ни на мёртвом борте, ни при сером заказчике, нигде. Значит, то, что грузили в наши лишние объёмы, стояло в его личной классификации выше мёртвых бортов. Мне очень не хотелось знать эту классификацию. Мне очень нужно было её знать.
Один раз давление в приборе стравилось наружу, и я видел, как это делается у Костыля. На вторые сутки ходки он уронил судок. Пустой, на камбузе, из рук, без всякой причины: стоял и уронил. Грохот по притихшему борту прошёл, как выстрел по библиотеке, и Костыль, вместо того чтобы отшутиться, а отшучивался он всегда, из любого положения, из-под завала бы отшутился, молча поднял судок, посмотрел на него и сказал куда-то в переборку:
— Раньше на этом борту роняли громче.
— Могу уронить ещё раз. Для статистики.
Костыль посмотрел на меня, и на секунду в нём проступил прежний, с двумя настроениями.
— Роняй. Только не при нём. При нём и ронять дорого.
Я запомнил первую фразу, потому что в ней было содержание, которого Костыль в неё, может, и не закладывал. Раньше. Значит, было «раньше», в котором грохот на камбузе был штатным звуком, и Костыль в том «раньше» жил, и нынешнюю тишину опознавал не как новинку, а как рецидив. Прибор показывал не только давление. Прибор помнил прошлую перегрузку. При ком была прошлая и чем кончилась, он бы не ответил, да я и начал догадываться, что ответ у меня уже есть, лежит с прошлой ходки, написанный краской-карандашом на резервном блоке чужой гидравлики, двойная черта под номером, поздняя манера.
«Представитель» жил среди нас, как жил бы прибор учёта: не мешал, не помогал, присутствовал. В кают-компании не появлялся, ел у себя, носил ему Дага, лично, как носят опломбированную тару. По борту гость ходил дважды в сутки, утром и вечером, одним и тем же маршрутом, мимо машинного не проходил ни разу, и я не знал, как это читать: то ли машинное его не интересовало, то ли про машинное он знал всё из других источников. Один раз мы встретились в коридоре, разошлись штатно, бортами, и он поздоровался. Вежливо, по имени, «доброй вахты, Форк». Я ответил. Потом полдня разбирал, откуда у человека без багажа моё имя, и собрал единственную рабочую версию: оттуда же, откуда каюта, судки и восстановленная пыль. Ему приносят. Всё, раньше, чем попросит.
Мири про гостя не записала ни строки. Я заметил это в очередной сводке по журналу наблюдений, где новый персонаж на борту обязан был появиться по всем её правилам семилетней выдержки, и спросил напрямую.
— Наблюдение не записываю. — После паузы, которую я умею у неё измерять. — Некоторые записи сами по себе груз.
Я не стал настаивать. У моего питбоя за плечами была оценка, ценник и птичья почта без редакции, и если Мири считала, что бывают наблюдения, которые опаснее хранить, чем не иметь, то в этой дисциплине я признавал её старшинство без голосования.
С Керро мы пересеклись один раз, на юте, у иллюминатора, где он стоял со своим кофе и смотрел на доки. Я встал рядом, потому что смотреть в ту сторону вдвоём было почему-то легче, чем поодиночке. Молчали мы минуты три, потом Керро сказал, не поворачиваясь, свою дневную норму слов:
— Красивая верфь. Без имени.
— Заметил.
Керро кивнул на один градус и добавил вторую фразу, сверхплановую, чем и запомнился день:
— Имя есть. Не пишут. Напишешь, прочтут.
Керро допил кофе и ушёл на пост, а я остался у иллюминатора дочитывать безымянную верфь, у которой имя есть, и думать о том, сколько ещё в моей жизни завелось объектов, устроенных по этому стандарту. Посчитал. Сбился. Записывать не стал: написанное читается.
Тетрадь в эти дни вела себя как экипаж: закрылась. Я честно садился к ней вечерами, по регламенту, и дважды получил один и тот же результат: заголовок написан, текст не идёт. «Стоянка у верфи» с пустотой внизу и «работы в кормовых объёмах» с пустотой внизу. Серию я уже знал, пустыми у меня остаются дни, где слишком много не железа, но раньше такие заголовки выпадали раз в месяц, штучно, а тут пошли подряд, как брак в партии. Я сидел над второй пустотой и понимал, что тетрадь, в сущности, честнее меня: я ещё изображаю, что веду учёт своей жизни, а она уже показывает, что учитывать мне в этой жизни оставили не всё. Кормить её было нечем. Дефекты за чужим замком в мою кормушку не пролезали.
Вечером вторых суток стоянки я не выдержал и пересчитал, что у меня осталось. Получилось коротко. Машинное моё, пока в нём не работают чужие. Допуск мой, пока не сказано иначе. Доля моя, четыре сотых от «везём» и ноль от «что», эту формулу я собрал ещё при подписании и теперь смотрел, как она дозревает. Тетрадь моя. Мири моя, с моей теперь нормой зрения. Список получился похож на опись Даги, только у Даги в описи не было ни одной графы, которую могли отозвать устным распоряжением, а у меня из пяти граф таких было четыре с половиной.
И тогда я пошёл к Лорану.
Дело было после ужина, который каждый съел у себя. Я постучал, был впущен, каюта стояла та же, что при чае: каталоги, лоции, десять лет тарифов на полках. Только чай на этот раз не заваривался, и это тоже была информация: семь минут заварки полагались разговорам, а нам предстояла справка.
Я спросил без подхода, по-целински, как спрашивал у Сармы, у бригадиров, у всех, кто в моей жизни распоряжался железом, на котором я живу. Один вопрос, три слова:
— Что мы повезём?
Лоран поднял на меня взгляд, и я увидел за один такт три передачи, знакомые мне по той минуте у переборки три месяца назад: тепло, сталь, тепло. Коробка работала безупречно, я даже успел отметить, что на сцеплении его никогда не поймаешь. Он улыбнулся, легко, почти дружески, и ответ его я помню дословно, потому что таким инструментом меня ещё не останавливали:
— Ты мне нравишься, Форк. Не порти этого вопросами.
И всё. Ни стали в голосе, ни угрозы, ни даже отказа в формальном смысле: отказ можно оспорить, тут оспаривать было нечего. Мне вернули вопрос неоплаченным и выставили счёт за саму попытку, и счёт был выписан в валюте, которой я, как выяснилось, дорожил: в его расположении. Я стоял и понимал механику целиком, до последней шестерни. Четыре месяца этот борт платил мне не только кредитами. Он платил мне тем, что я свой, что мне рады, что мой слух ценят, что мой стол починен и за него сели. И теперь мне показали, где у этой валюты эмиссионный центр и что курс назначает не рынок.
Я успел ещё, стоя в его каюте, провести последнюю проверку, чисто инженерную, на автомате: поискать в его лице то, что ищу в отказавшем узле, признак усилия. Усилия не было. Формула далась ему даром, без подготовки, без паузы на подбор слов, как даются фразы, сказанные не в первый и не в десятый раз. Значит, стенд накатанный. Значит, до меня на этом месте стояли другие, с тем же вопросом, и получали тот же ответ, отполированный их плечами до нынешнего блеска. Один из них, по всему, был долговязый, с аккуратными бирками и грамотными жгутами, и я теперь знал про его дальнейший маршрут чуть больше, чем хотелось бы.
Я вышел, не испортив. В коридоре было тихо, за двадцать вторым шпангоутом ровно, дежурно грелось чужое, и я шёл к себе и нёс свой вопрос обратно, целый, неразменянный, тяжелее, чем нёс туда.
Глава 14
Не порти вопросами
Неделя перед спецзаказом была самой тихой неделей в моей жизни, и я теперь знаю, что тишина измеряется не в децибелах. Она измеряется в том, чего не происходит.