Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Борт готовили чужие. Это стало нормой так быстро, что я не успел отследить момент перехода: ещё неделю назад чужой человек в машинном был событием с подъёмом по тревоге, теперь по «Ласке» ходили люди верфи со своим инструментом, и экипаж уступал им коридор привычным движением, как уступают вагонетке. Возили какие-то блоки в глухой таре, тянули магистраль от кормовых объёмов куда-то в сторону системы вентиляции, я провожал эту магистраль глазами до запретной переборки и дальше провожал уже воображением, а воображение я в ту неделю старался держать на голодном пайке. Плохо получалось. Воображение у механика кормится звуками, а звуков хватало.

Один раз звуков оказалось мало, и мне выдали руки.

Магистраль тянули через мой коридор, технический, вдоль переборки, где лоток под неё надо было крепить на высоте плеча, и бригада была из трёх: двое грундов и человек. Грунды держали трассу, человек крепил, и держать лоток, пока ставятся кронштейны, было некому: грунды заняты, у человека две руки. Он посмотрел на меня, стоявшего в коридоре, потому что коридор мой и стоять в нём я имел право, и кивнул на лоток. Не попросил. Показал.

Я взял. Лоток был лёгкий, сплав, два метра, и держать его на вытянутых руках на высоте плеча полчаса это работа, которую не описывают в контрактах, но от которой на следующий день болит то, о чём не знал. Я держал. Человек ставил кронштейны по разметке, которой на моей переборке вчера не было, грунды подавали трассу, и за полчаса никто не сказал ни слова, и я тоже, и за эти полчаса я узнал сечение. Ладонями. Лоток обнимал трубу, труба лежала в нём плотно, и ширина лотка, которую я держал, была шириной трубы, а ширину своих ладоней я знаю до миллиметра, как знает каждый, кто меряет руками там, где нет рулетки. Сечение было не то. Не складское и не аккумуляторное, я это понял за первые пять минут и ещё двадцать пять держал, уже зная, зачем держу: мне давали в руки то, что потом придётся мерить против них.

Когда кронштейны встали, грунд, ближний, принял у меня лоток, поставил в кронштейны и, уже уходя, положил мне ладонь на плечо. Коротко, как ставят на опору, которая выдержала, и убрал. Человек собрал инструмент. Бригада ушла в корму, за замок, и я остался в коридоре с магистралью на переборке, которую держал полчаса и которую мне ещё предстояло померить как чужую. Руки помнили ширину. Это было единственное, что в ту неделю мне выдали без распоряжения.

Экипаж сидел по каютам. Гадюшник в режиме ожидания оказался тише церкви, я это сформулировал в среду, проходя вечером по жилому коридору: четыре закрытых двери и моя, за каждой свой человек со своим молчанием, и молчания эти были разные на слух. За дверью Керро молчали ровно, профессионально, как молчит хорошо отбалансированный механизм. У закутка Даги, куда я свернул по дороге, молчание шуршало: учёт. За дверью Костыля молчание было хуже всех, потому что оно ворочалось, вставало, ходило из угла в угол и один раз, я слышал, что-то искало по ящикам, долго, безрезультатно и всё тише.

Тотализатор стоял. Я сам не ожидал, что замечу, а заметил чуть ли не первым делом. Всю дорогу у меня на периферии жила эта их игра, жест с мелочью, Костыль и Керро, туда монетка, обратно монетка, я не знал правил, но привык к ней, как привыкают к стуку помпы: не понимаешь, зачем, а по звуку сверяешь, что жизнь идёт. На той неделе монетка не ходила ни разу. Игра, которая пережила мёртвый борт, серые пломбы и выключенный транспондер, остановилась. И у меня немедленно, без спроса, поднялось из архива сравнение: один раз я уже видел, как на борту останавливается игра. На «Дятле», в чёрный месяц, когда стало не до ставок. Сравнение пришло в полный рост, со всем своим содержимым, и я его выставил. Не в этот дом. «Дятел» со своим горем в этих стенах был не к месту, у тамошнего горя были чистые руки, и мешать два эти воздуха я запретил себе почти успешно. Почти: полстроки в тетради всё-таки появилось. «Игра стоит». Без комментария. Тетрадь в ту неделю вообще питалась одними глаголами состояния.

Сам я занимался тем же, чем экипаж, только у меня это называлось инвентаризацией. Я перебирал свои графы. Их накопилось за три с половиной месяца больше, чем я думал, и каждая при перекладывании звенела не так, как при получении. Доля: четыре сотых с маржи, дополнение к контракту, подпись моя, чернила хорошие. Весной эта графа звучала как «свой». Теперь я слушал её ухом человека, который неделю не может войти в собственную корму, и слышал другое: купчая. Жестянка в рундуке, двести семьдесят наличными, надписью к переборке: эта хотя бы звенела по-прежнему, глухо и по делу, ей темнота шла на пользу. И журнал обслуживания, самая тяжёлая графа. Я листал его вечером в четверг и увидел то, что видел всегда и в упор не читал: подписи. Мои. Под каждым разделом, под каждой системой, под носовой группой и кормовой, под штатной схемой и, отдельным перечнем без грифа, под второй. Моя подпись стояла под бортом целиком. Под обеими биографиями. Механик подписывает исправность, а не назначение, это азы, этим нас утешают с первого курса. Но я уже был знаком с местной бухгалтерией и знал, как легко здесь одна графа переезжает в другую. Если когда-нибудь кому-нибудь понадобится человек, отвечавший на этом борту за всё, ходить далеко не придётся: я расписался заранее, аккуратным почерком, старой школой, сто двадцать раз.

Лоран в ту неделю существовал в режиме, которого я у него ещё не видел: сервис без адресата. Обаяние работало, тумблер никто не трогал, но грело оно теперь вхолостую, как отопление в пустом отсеке. Он появлялся, говорил положенное, интересовался, всё ли у меня есть для работы, я отвечал, что всё, и мы оба знали, что разговор этот идёт по накатанному жёлобу и что настоящий разговор состоялся у него в каюте, три слова с моей стороны, десять с его, и продолжения не подразумевает. Один раз он задержался у машинного дольше протокола, посмотрел, как я протягиваю крепёж, которому это не нужно, и сказал:

— Хорошие руки скучают заметнее плохих.

— Руки не скучают. Руки ждут наряда.

Лоран улыбнулся, оценив, и ушёл, а я остался с открытием: мы перешли на язык формул окончательно. Два человека, умеющих говорить прямо, обменялись погодными сводками, и обоим это показалось безопаснее. Формула не врёт и не говорит правды, у формулы вообще нет этой оси.

«Представитель» с борта не сходил и не показывался, и это было по-своему хуже, чем его маршруты по коридорам. Пока он ходил, у него было расписание, а расписание есть свойство человека. Теперь он присутствовал неподвижно, как присутствует пломба: не видно и определяет всё. Дага носил ему еду с точностью хронометра, и по этому хронометру борт сверял свою тишину.

Один раз хронометр дал сбой, и я при этом был.

Камбуз, середина дня, я грел банку на плите, потому что на камбузе в ту неделю грели по одному, по очереди, не сговариваясь. Дага собирал судок. Собирал он его так, как собирают опись: три ячейки, в каждую своё, крышка, время на планшете, судок на поднос. И тут вернулся предыдущий. Его принёс Костыль, которому «представитель» выставил судок за дверь, и Костыль поставил его на стол, не глядя ни на кого, и ушёл. Судок был нетронутый. Три ячейки, три крышки, всё, как Дага положил два часа назад, только остывшее.

Дага посмотрел на судок, как смотрят на возврат. Открыл планшет, записал. Потом открыл судок, переложил еду в холодильное отделение, по ячейкам, в свои коробки, и стал собирать новый. На следующий час. Из того же, что только что убрал, только разогретого, и схема была та же, три ячейки, крышка, время. Я смотрел. На камбузе в ту неделю не говорили вовсе. Дага закрыл крышку и сказал, о еде, не поднимая головы:

— Еда учтена дважды. Это не расход.

Он унёс судок. Я доел банку. И понял, что видел, как здесь выглядит забота у человека, у которого для неё нет другого языка: еду, которую вернули, он не выбросил и не записал в убыток. Он её переучёл. Поставил на баланс второй раз, разогрел и понёс туда же, откуда её вернули, по расписанию, потому что расписание было единственным, что на этом борту ещё работало без распоряжения. Судок, я узнал вечером, второй раз не вернулся. Хронометр пошёл дальше.

37
{"b":"982730","o":1}