Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я спросил, кто вёл борт. Бригадир сказал: тот же, кто и сейчас. Молчаливый. И больше ничего не добавил. Я не стал спрашивать, потому что «молчаливый» на этом узле было полным описанием, по которому опознавали с первого слова. Свист в будке дал длинную трель, перерыв кончился, и дальше мы работали молча, по-целински, и трелей в мой адрес больше не было.

Заняло всё четыре часа вместо трёх, и вернулся я после полудня, в хорошем настроении, с байкой в запасе и с намерением дописать вчерашний день в тетрадь.

Трап был тот же, пирс тот же, борт стоял как стоял. Никаких примет, ни одной. Я поднимался, прокручивая в голове байку бригадира и прикидывая, чем докормить тетрадь, обычный человек с обычной послеобеденной головой, и по всем внешним данным день собирался стать вторым погожим подряд, что уже тянуло бы на статистическую аномалию, но кто же отказывается от аномалий в свою пользу.

Мири заговорила, когда я поднялся по трапу. Не в каюте, не при сверке, а сразу, в наушник, ровным своим голосом, и от первых же слов у меня остановились руки, потому что этих слов я не слышал шесть лет, с самой той ночи, когда мы с ней писали правила на двоих:

— Доложить надо было раньше. Не получилось. Докладываю сейчас.

Глава 10

Оценка

— Доложить надо было раньше. Не получилось. Докладываю сейчас.

Есть фразы, которые не стареют, потому что их не используют. Эту я слышал один раз в жизни, шесть лет назад, и с тех пор она лежала у нас в архиве, как лежит в аварийном шкафу топор: все знают, где он, никто не хочет увидеть его в работе. Услышав её на трапе, я не стал спрашивать, что случилось. Когда достают топор, не спрашивают, зачем, спрашивают, где горит.

— Каюта. Полный доклад. Иду.

До каюты было сорок метров и один трап, и на этих сорока метрах я успел прислушаться к себе, как прислушиваются к машине после толчка. Состояние было рабочее, и это меня, помню, отдельно насторожило: по всем нормативам мне полагалось что-то вроде паники, а вместо паники включился тот режим, который включается на аварийном сигнале в машинном, когда всё лишнее в голове гаснет само, остаётся приборная доска. Видимо, за семь лет тревога за Мири стала у меня той же породы, что тревога за борт. Не за «Ласку».

В каюте я сел, запер дверь, размотал личный кабель и сказал:

— Докладывай.

— Одиннадцать сорок две. — Тон был репортажный, не виноватый и не испуганный: так о прошедшем шторме говорят приборы, которые его записали. — Через грузовой порт стоянки, тот, что для сопряжения с погрузочной сетью узла, вошёл диагностический пакет. Не наш. Порт был открыт штатно, шла разгрузка, канал числился служебным. Пакет представился протоколом инвентаризации.

— Что запросил?

— Одиннадцать сорок две и восемь секунд: не манифест груза. Конфигурацию бортовых устройств. Одиннадцать сорок три: дошёл до меня.

Пауза у неё была не драматическая, а техническая, она сортировала, в каком порядке докладывать. Я в эту паузу успел прожить примерно неделю.

— Пакет искал не поломку. Пакет искал паспорт: происхождение, поколение ядра, состав, серию. Опросный лист коммерческий. Такие поля заполняют не для дефектной ведомости. Для прейскуранта.

— Тебя оценивали.

— Меня оценивали.

— Что ты сделала?

— Прикинулась.

Слово было из её персонального словаря, я его знал. Дальше она изложила по минутам, чем именно, и я узнал, что биография, которую мы собирали после касания Даги, утиль армейского образца, списан по выработке, восстановлен владельцем, была у неё не справкой, а бронёй в полном смысле.

— Под легенду подготовлены мусорные логи, битые сектора, следы дешёвого ремонта. Пакет спрашивал про ядро: подала ядро устаревшего поколения с честной деградацией. Спрашивал про память: показала чиненную по-нищенски, с заплатами. Копал логи: в логах диагностика насосов. Пять лет насосов.

— Когда ушёл?

— Одиннадцать пятьдесят одна. Свернулся и вышел тем же портом. Девять минут.

Девять минут, из которых я не почувствовал ни одной, потому что стоял в это время в шестидесяти метрах от борта и считал грузоместа.

— Броня должна быть скучной. Интересное продаётся.

Половину формулы я слышал от неё и раньше, но раньше это была теория. Теперь у формулы появился боевой стаж, девять минут, и я смотрел на чехол питбоя так, как смотрят на человека, вернувшегося из переделки, о которой узнаёшь задним числом: с опозданием на всю ту тревогу, которую положено было испытать вовремя и которую теперь некуда девать.

— Есть расход, — сказала она.

— Какой?

— Легенда. Пакет унёс скучную биографию с собой. Теперь она существует не только у нас: ушла заказчику, ляжет в чью-то ведомость. Броня перестала быть тайной. Она стала документом.

— Документы сверяют.

— Документы сверяют. Второй опрос, одна графа не совпадает с первой, и скука становится уликой. Легенда теперь величина зафиксированная. Изменять нельзя. Дополнять можно только назад, в прошлое, куда не дотягивается сверка.

— То есть у нас прибавилось имущества.

— Легенда, тоже броня. Теперь её проверяют на пробой.

Раньше мы хранили Мири. Теперь мы хранили Мири и её легенду, и легенда требовала ухода едва ли не большего: железо хотя бы не обязано совпадать само с собой шестилетней давности, а легенда обязана. Мы просидели над ней час, тем же вечером, после всего: прогнали биографию списанного армейского терминала по всем графам, как прогоняют по стенду узел после аварии, и нашли два слабых места.

— Дата ремонта питания и серия корпуса. Дата младше серии на год.

— Значит, ремонт был до покупки. Брал уже чиненным.

— Так и запишу. Прошлое дополняется назад.

Заделали. Работа была странная на вкус: я всю жизнь чинил настоящее, а тут сидел и чинил выдумку, доводил ложь до состояния, в котором она держит нагрузку. Получалось у меня, к моему неудовольствию, хорошо.

Потом я взял фонарь и пошёл сверять доклад с железом. Не потому, что не верил ей. Пока событие существует только в изложении, оно для меня версия, а версий я на этом борту наелся. Мне нужен был след, который можно потрогать.

След нашёлся на разъёме грузового порта, наружном, у сопряжения с сетью стоянки. Кожух под фонарём был холодный, стояночный, и потёртость я нашёл пальцем раньше, чем глазом: заусенец на кромке, чужой, свежий, цепляющий кожу, не от наших кабелей, наши я знаю по обжиму, а у этого прижим был с перекосом, чужая рука ставила переходник и торопилась. Журнал стоянки, который я запросил через диспетчерскую под предлогом сверки времени разгрузки, показал окно активности служебного канала: одиннадцать сорок, одиннадцать пятьдесят четыре. Времена сходились с её докладом с точностью, которой я и ждал, но которую всё равно приятно было увидеть: доклад и железо совпали. Спокойнее мне от этого не стало, картина просто сделалась полной.

А дальше в картине обнаружился ещё один слой.

Одиннадцать сорок, окно атаки. Я на разгрузке, Костыль на узле со своим лотком, Керро у картографов узла, Лоран у заказчика. На борту в это время был один человек. Он остался, как было объявлено, сводить учёт.

Я это сопоставление не строил. Оно построилось само, как строится в голове механика причинная цепочка при виде разобранного узла: не потому, что хочется, а потому что профессия. Я посидел над этой цепочкой ровно столько, сколько нужно, чтобы признать: улика косвенная. Присутствие на борту не открывает грузовой порт, порт был открыт штатно, разгрузкой, атака шла снаружи, из сети стоянки, её мог запустить кто угодно с пирса, из конторы напротив, с борта через два пирса. То, что окно атаки совпало с чужим одиночеством на борту, доказывает одно: у кого-то хорошие часы.

Мири в эту цепочку добавила свой слой, тоже аккуратный. Почерк пакета, сказала она, купленный. Сборка типовая, с рынка, такие пакеты пишут на продажу и продают партиями, в крумийских каталогах они идут отдельной строкой и с гарантией на три запуска, заказчик почерка не оставил, заказчик оставил деньги, а деньги следов не держат. Третьи руки. Дальше она сделала то, чего я не просил: подняла из архива запись от той стоянки, где на мой рюкзак смотрели в упор с середины трапа, и сообщила, что сличила. Совпадение вероятностное. Интерес того взгляда и интерес этого пакета лежат в одном секторе, но вероятность не единица и не станет единицей никогда, потому что данных больше не будет.

26
{"b":"982730","o":1}