Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Мы не суд. — Это уже я. — Мы учёт.

Имени не произнёс ни один из нас, ни тогда, ни после. Фамилия без документов это не факт, а слух, а слухами на этом борту и так топили. Чужой интерес к моему рюкзаку, замеченный ещё на той стоянке, подтвердился вторым замером, и всё. Кто заказал, так и осталось пустым местом, и я уже понимал, что оно таким и останется: этот борт не выдаёт доказательств, этот борт выдаёт совпадения, а совпадения к делу не подшиваются. Жить с пустым местом оказалось можно. Неуютно, но можно.

Страх пришёл не во время доклада и не на пирсе у разъёма. Страх пришёл ночью, по расписанию всех настоящих страхов, когда дневная приборная доска гаснет и дежурное освещение в голове выхватывает то, что днём стояло в тени. Я лежал и считал не овец, а варианты. Вариант первый: пакет купился на легенду целиком, в чьей-то ведомости мы записаны утилём, дело закрыто. Вариант второй: пакет купился, но заказчик не купился, потому что заказчики умнее пакетов, и скучная биография легла у него не в раздел «мусор», а в раздел «проверить ещё раз». Вариант третий я формулировать не стал, потому что по третьему варианту выходило, что проверять будут уже не пакетом, а руками, а руки, в отличие от пакетов, не уходят через порт, когда им покажешь битые сектора.

Хуже всего в этой арифметике было то, что она велась про существо, которое лежало в метре от меня под чехлом с латунным замком и вело в это самое время, я уверен, свою арифметику, аккуратнее моей. Мы оба считали одно и то же и оба друг другу этого не докладывали. У страха, как выяснилось, тоже бывает разделение каналов. Утром я встал с готовым решением про порт и кабель, и подозреваю, что решение это мы за ночь спроектировали параллельно, каждый на своей стороне молчания, потому что, когда я его озвучил, она ответила не «принято», а «согласовано». Есть разница. Я оценил.

Она страха не показывала вовсе. Ни в докладе, ни после. Возможно, не испытывала, я не знаю, как у неё это устроено, и за семь лет так и не решился спросить, потому что оба ответа меня не устраивали. А возможно, испытывала и держала там же, где я держу свой: в служебном отсеке, куда не водят экскурсий. В любом случае страх в нашей паре в тот месяц был распределён так: весь мой. Я не возражал. Из нас двоих у меня для него было больше места. Под утро я всё-таки уснул, лицом к чехлу.

«Докладывай до». Правило шестилетней выдержки, введённое после истории, о которой здесь не место, и соблюдавшееся с тех пор с точностью хронометра. С той перевалки со сканером оно у нас работало в обе стороны: она докладывает мне до, я докладываю ей до. И вот первое за шесть лет нарушение: она приняла бой, отработала легенду, сожгла заготовку, которую мы делали вместе, и всё это без доклада, а доложила после, на трапе, с формулировкой, от которой у меня, признаюсь, дёрнуло где-то в районе тех лет, когда я эту формулировку слышал впервые.

Разбирали мы это нарушение вечером, и разбор я построил так, как строю разбор любого отступления от регламента: восстановление обстоятельств, проверка альтернатив, вывод. Обстоятельства: я вне борта, на разгрузке, личного кабеля со мной нет, канал связи с бортом не защищён, и молчит он в таких случаях не по забывчивости, а по её же правилам безопасности, которые писали мы оба. Альтернативы: доложить до было технически невозможно, любая попытка выйти на связь в открытую означала бы обозначить себя посреди чужого опроса, то есть сделать за противника его работу. Вывод я проговорил вслух, полностью, потому что были вещи, которым полагалось прозвучать голосом, а не остаться в моей голове, где она их не слышит:

— Нарушение имело место. Нарушение было единственным правильным действием из доступных. Правило, которое нельзя исполнить, называется ловушкой. Ловушки мы разбираем. Разбираю: правило «докладывай до» дополняется.

Она не оправдывалась ни секундой раньше этого разбора и не поблагодарила ни секундой позже, и это было правильно с обеих сторон: она не выражала вины, с которой я мог бы её снять, я снимал не вину, я чинил регламент. Регламент дал трещину не потому, что кто-то плох, а потому что не был рассчитан на нагрузку «Роджер вне борта, борт под опросом». Шесть лет такой нагрузки не возникало. Теперь возникла и будет возникать, я это понимал уже вполне отчётливо: жизнь пошла такая, что меня всё чаще не будет рядом в те минуты, когда решается.

И я сформулировал дополнение. Произносил медленно, потому что каждое слово весило:

— Если меня нет, решаешь ты.

Пункт страшный. Я не буду делать вид, что нет. Шесть лет вся её самостоятельность была устроена как самостоятельность хорошего аварийного контура: действует сама, но в пределах, которые начертил я, и с докладом на первом же такте. Новый пункт снимал пределы. Не расширял, а именно снимал: «решаешь ты» не имеет границ применимости, на то оно и «решаешь». Я отдавал ей не полномочия, полномочия отдают на время и по списку. Я отдавал ей себя в те промежутки, где меня нет, а это уже не делегирование, это, если называть вещи по-инженерному, резервирование главного контура. Живые в таких случаях говорят красивее, у живых для этого есть слова из другого словаря, но я механик, я скажу как умею: с этого дня у моей жизни появился дублирующий контур принятия решений, и я знал его надёжность, она выше моей.

Страшный пункт. Правильный. Взрослый. Я подписал его голосом, как подписывают голосом там, где бумага не предусмотрена конструкцией.

Она приняла без паузы, одним словом, и слово было её обычное, учётное. Но сводку за день она в ту ночь вывела мне без запроса, а в сводке, между температурами и напряжениями, стояла строка, которой там по формату не полагалось: «Пункт учтён. Резерв понимает цену основного контура». Я сделал вид, что строки не заметил, и пошёл за инструментом.

В технике я отвёл душу: на страх у техники есть ответ, а у всего остального нет.

Грузовой порт я закрыл наглухо. Не программно, программным запретам после такого дня цена известная, а физически: заглушка, крепёж, сурик по резьбе, чтобы всякое следующее вскрытие оставляло след, который я увижу. Разгрузочные протоколы перевёл на однонаправленную выдачу через буфер: манифест наружу отдаётся, внутрь не входит ничто. Диспетчерской стоянки это не понравится, диспетчерская переживёт, у меня для неё заготовлено объяснение из местного словаря: борт старый, порт барахлит, чиним. На этом борту объяснение «чиним» открывает любые двери и закрывает любые вопросы, я проверял.

А диагностика отныне шла только через личный кабель. Кабель я в тот же вечер снял с штатного места в ящике, укоротил до носимой длины, оконцевал заново и определил ему место под курткой, на поясе, слева. Взвесил на руке: весом с ремень. Стаж привычки пошёл с первых суток, и уже через неделю я ловил себя на том, что проверяю его на месте тем же жестом, каким проверяют нож или документы, не глядя, тылом ладони. Первую ночь он мешал спать, как мешает новый ремень: врезался под рёбра при каждом повороте, и я дважды просыпался от того, что искал его рукой и находил. Предмет одежды, если по-честному. С этого дня я одеваюсь так: куртка, тетрадь, кабель. Список короткий, зато весь живой.

С заглушкой вышла сцена, единственная светлая за те сутки. Резьбу на кожухе порта кто-то из прежних поколений борта посадил на герметик той самой третьей школы, торопливой, и заглушка не шла. Я грел, отмачивал, ругался вполголоса на трёх диалектах, включая целинский, который для таких работ подходит лучше всего, потому что в нём глаголы сразу с припуском. Герметик под горелкой пах палёным сахаром, кожух грелся быстрее резьбы, и я держал ладонь на металле, как держат на лбу больного, чтобы поймать момент, когда посадка отпустит. К третьему подходу пальцы перестали различать горячее и очень горячее, и я работал уже в перчатке, теряя половину того, что слышу рукой. За этим занятием меня застал Костыль. Постоял, посмотрел, оценил заглушку, сурик, мою решимость.

— Замуровываешь. — С пониманием. — Дело. Через этот порт вечно дуло.

27
{"b":"982730","o":1}